Элис Манро – Беглянка (страница 61)
– Олли. Что я слышу? Ты – и широкий черный плащ?
– Вот именно. Черный плащ. Кто-нибудь из зрителей завязывал Тессе глаза и докладывал остальным, что повязка сидит плотно, после чего я вызывал на сцену добровольца, надевал на него свой плащ и обращался к Тессе: «На ком сейчас мой плащ?» Или: «Кто надел мой плащ?» Или «накидку». Или «черное одеяние». Или: «Что тут у нас?» Или: «Кого ты видишь?», «Какого цвета волосы?», «Какой рост?» Все больше конкретики. Это шло у нас первым номером.
– Ты можешь об этом написать целую книгу.
– Была у меня такая мысль. Обнародовать разоблачение. А потом я подумал: кому это надо? Людям либо нравится, либо не нравится, когда их дурят. Доказательства никому не нужны. Была у меня и другая задумка: написать роман-загадку. Это само собой напрашивалось. Думал огрести большие деньги, чтобы мы могли бросить это занятие. Еще хотел написать сценарий. Ты смотрела этот фильм Феллини?..
Нэнси не смотрела.
– Бред полный. Не Феллини, а мои прожекты. На тот момент.
– Расскажи про Тессу.
– Я же тебе писал. Разве я тебе не писал?
– Нет.
– Значит, я Уилфу писал.
– Он бы со мной поделился.
– Ладно. Допустим, не писал. Наверное, самое паршивое время было.
– В каком году?
Олли точно не помнил. Шла война в Корее. При Гарри Трумэне[50]. Сперва они подумали, что у Тессы грипп. Но ей становилось все хуже и хуже, силы уходили, тело покрылось непонятно откуда взявшимися синяками. Оказалось, это лейкемия.
В самую жару их занесло в какое-то горное захолустье. Они собирались до наступления холодов перебраться в Калифорнию. Но не смогли доехать даже до следующего пункта своего турне. Труппа продолжила гастроли без них. Олли устроился на радиостанцию в ближайшем городке. Благодаря совместным выступлениям с Тессой у него был хорошо поставленный голос. На радио ему доверяли читать новости и многочисленные рекламные объявления. Некоторые из них он же и сочинял. Его предшественник проходил курс лечения (чуть ли не «лечения золотом») в клинике для алкоголиков[51].
Они с Тессой перебрались из гостиницы в меблированные комнаты. Кондиционера, естественно, там не оказалось, но, к счастью, имелся балкон, затененный кроной дерева. Чтобы Тесса могла дышать свежим воздухом, Олли передвинул диван поближе к балконной двери. Отдавать Тессу в больницу он не хотел: во-первых, вопрос упирался в деньги – никакой медицинской страховки у них не было, а во-вторых, он считал, что дома, где за окном ветерок шевелил листья, ей будет уютнее. Но избежать госпитализации все же не удалось, и через две недели Тесса скончалась.
– Там она и похоронена? – спросила Нэнси. – А ты не подумал, что мы могли бы помочь тебе деньгами?
– Ответ – «нет», – сказал он. – На оба вопроса. Мне даже не приходило в голову обратиться к вам с просьбой. Я считал, что должен справиться сам. А тело кремировали, после чего я вывез прах из города. Сумел доехать до побережья. По сути, это была последняя просьба Тессы: она попросила меня ее кремировать, а прах развеять по волнам Тихого океана.
Так он, по его словам, и поступил. Ему запомнился орегонский берег с узкой полоской пляжа между океаном и автострадой, туман, утренняя прохлада, запах соленой воды, печальный рокот волн. Олли разулся, закатал брюки и вошел в воду, а за ним устремились чайки, надеясь что он бросит им корм. Но ничего, кроме Тессы, у него с собой не было.
– Тесса, – начала было Нэнси, но не договорила.
– Я начал спиваться. Вначале еще кое-как выходил на сцену, но потом надолго сделался обузой для труппы. Пришлось уйти.
Он избегал смотреть на Нэнси. Молчание стало тягостным; Олли крутил в руках пепельницу.
– А потом, наверное, понял, что жизнь продолжается, – сказала Нэнси.
Он вздохнул. С укором и облегчением.
– Ты остра на язычок, Нэнси.
Он отвез ее в гостиницу. В тряском, дребезжащем пикапе переключение передач сопровождалось диким скрежетом.
Гостиница, где она жила, не отличалась ни дороговизной, ни роскошью. У дверей не стоял швейцар, пирамиды из хищного вида цветов тоже не было видно, и тем не менее Олли сказал:
– Думаю, сюда отродясь не подъезжала такая колымага.
Нэнси посмеялась, но вынуждена была согласиться.
– Тебе ведь нужно собираться на паром?
– Паром ушел без меня. Давным-давно.
– Где ты собираешься ночевать?
– У знакомых в Хорсшу-Бей. Или прямо тут, в машине, чтобы их не будить. Я здесь не раз ночевал.
В ее номере стояло две кровати. Односпальные. Она рисковала навлечь на себя осуждающие взгляды, но вполне могла это пережить. Поскольку истина выходила за пределы любых подозрений.
Она собралась с духом.
– Нет, Нэнси.
Все это время она ждала от него хотя бы одного слова правды. И сегодня, и, быть может, бо́льшую часть своей жизни. Она ждала – и наконец услышала.
Это слово вполне могло прозвучать как отказ от ее приглашения. Высокомерный, невыносимый. Но в действительности оно прозвучало отчетливо и нежно; в тот миг она даже подумала, что никогда в жизни не находила такого понимания.
Она сознавала рискованность любой фразы, какую только могла произнести. Рискованность влечения, ибо не понимала его природы, не понимала, к чему ее влечет. Многие годы назад они не решились принять данность, а сейчас и подавно не могли дать себе волю, так как постарели, – ну, не то чтобы совсем постарели, но настолько, чтобы со стороны выглядеть отталкивающими и нелепыми. И настолько сдали, что все время своей встречи потратили на ложь.
Ведь она тоже лгала – своим молчанием. И собиралась до поры до времени лгать дальше.
– Нет, – повторил он кротко, но без смущения. – Ничего бы не вышло.
Конечно, ничего бы не вышло. И прежде всего потому, что она, приехав домой, первым делом написала в то заведение в Мичигане, дабы выяснить, что сталось с Тессой, и вернуть ее туда, откуда она родом.
Скрученный листок бумаги, который продали ей Адам-и-Ева, завалялся в кармане куртки на целый год. Когда Нэнси все же вытащила его на свет, уже дома, ее озадачили и раздосадовали отштампованные на нем слова.
Дорога оказалась тяжела. Письмо из Мичигана вернулось нераспечатанным. Видимо, лечебницу уже расформировали. Но Нэнси узнала, как можно навести справки, и взялась за дело. Писала в официальные инстанции, направляла запросы во всевозможные архивы. Она не опускала руки. И отказывалась признать, что следы остыли.
А вот в том, что касалось Олли, она, вероятно, была готова это признать. Отправляя письмо на остров Техада, Нэнси так и надписала конверт: думала, этого будет достаточно, потому что жителей там – раз-два и обчелся, найти любого не составляет труда. Но письмо вернулось с единственной пометкой.
У нее не хватило духу вскрыть конверт и перечесть то, что сама же и написала. Явно хватив через край.
Мухи на подоконнике
Она сидит у себя дома, на террасе, в старом кресле-качалке Уилфа. Спать не собирается. Стоит ясный день поздней осени, сегодня проходит финал Кубка Грея[52], и она должна была идти в гости, чтобы вместе со всей компанией посмотреть телетрансляцию игры. В последний момент она извинилась и сказала, что не придет. Знакомые уже начинают к этому привыкать; некоторые все еще повторяют, что беспокоятся о ней. Но когда она все же приходит, старые привычки и устремления дают о себе знать, и она невольно становится душой компании. После этого о ней какое-то время никто не беспокоится.
Дети выражают надежду, что она не станет с головой погружаться в прошлое.
Но сама она считает, что занимается, а точнее, хочет заняться, если успеет, кое-чем другим: не столько погрузиться в прошлое, сколько открыть его заново и рассмотреть повнимательней.
Она считает, что не спит, а просто переходит в другую комнату. Залитая солнцем веранда остается позади, сжимается до размеров темной прихожей. В замочной скважине торчит гостиничный ключ, какие, по ее убеждению, были прежде, хотя она никогда в жизни таких не видела.
Место неприглядное. Убогое пристанище для убогих путников. Верхний свет, стойка с парой проволочных вешалок, занавеска в розовый и желтый цветочек, которую можно задернуть, чтобы скрыть от глаз развешанную одежду. Цветастая материя призвана, вероятно, оживить обстановку нотками оптимизма или даже веселости, но почему-то оказывает противоположное воздействие.
На кровать падает Олли, причем так внезапно и тяжело, что пружины издают жалобный стон. Похоже, они с Тессой передвигаются на машине, и он бессменно сидит за рулем. Сегодня, в первый жаркий и пыльный весенний день, он совершенно вымотался. Тесса управлять автомобилем не умеет. Она шумно отпирает чемодан с костюмами и еще более шумно возится за тонкой перегородкой туалета. Когда она выходит, Олли притворяется спящим, но сквозь щелки век наблюдает, как она смотрится в рябое от дефектов амальгамы зеркало шифоньера. На ней длинная юбка из желтого атласа, черное болеро и черная шаль с розами и бахромой, свисающей примерно на две ладони. Костюмы придумывает она сама, не проявляя ни выдумки, ни вкуса. Щеки у нее теперь нарумянены, но остаются какими-то тусклыми. Волосы сколоты шпильками и залиты лаком, упрямые завитки превращены в черный шлем. Веки лиловые, вздернутые брови подведены черным. Два вороновых крыла. Веки тяжело опущены, словно в наказание блеклым глазам. И вся она будто бы придавлена своим нарядом, прической и гримом.