Элис Манро – Беглянка (страница 49)
За сорок лет городок не столько разросся, сколько изменился. В нем появились два торговых центра, хотя и магазины на площади кое-как выживают. На отшибе построены новые корпуса (жилье для престарелых), а два больших старых здания из числа стоящих на озере переоборудованы под многоквартирные дома. Робин повезло вселиться в один из них. Дом на Айзек-стрит, где когда-то жили они с Джоанной, отделали виниловыми панно – теперь его занимает агентство недвижимости. Дом Уилларда остался более или менее в прежнем виде. Несколько лет назад Уиллард перенес инсульт, но восстановился; правда, ходит теперь с двумя тросточками. Пока он лежал в больнице, Робин постоянно его навещала. Он не уставал повторять, какими они были добрыми соседями и как славно коротали время за игрой в карты.
Джоанна умерла восемнадцать лет назад; Робин продала дом, чтобы не мучиться старыми воспоминаниями. В церковь она больше не ходит и не общается с бывшими одноклассниками и подругами юности, разве только когда кто-то из них попадает в больницу.
В преклонные годы для нее снова открылись перспективы замужества, хотя и в ограниченных пределах. В округе немало вдовцов, которые не против найти себе пару. Обычно они предпочитают женщин, имеющих опыт семейной жизни, но не обходят вниманием и тех, у кого хорошая работа. Правда, Робин всем дала понять, что замуж не собирается. Люди, знающие ее с юных лет, утверждают, что никогда и не собиралась – потому и живет старой девой. Кое-кто подозревает у нее лесбийские наклонности, которые до такой степени подавлены примитивным, косным окружением, что она и сама их не осознает.
Кого только не заносит теперь в их края – кое с кем из приезжих она сошлась накоротке. Некоторые живут парами, хотя и не женаты. Есть люди родом из Индии и Египта, с Филиппин, из Кореи.
Старый уклад, неписаные правила минувших лет в определенной мере сохраняются, но множество людей даже понаслышке не знают о таких вещах – и в ус не дуют. Продукты нынче доступны какие угодно, в погожий воскресный день можно посидеть за выставленным на тротуар столиком, заказать какой-нибудь диковинный кофе и послушать колокольный звон, не задумываясь о богослужении. На берегу теперь не увидишь железнодорожных сараев и складов – вдоль озера на целую милю тянется деревянный настил для прогулок. Созданы Хоровое общество и Театральное общество. Робин принимает активное участие в деятельности Театрального общества, хотя на сцену выходит все реже. Несколько лет назад она исполнила роль Гедды Габлер[35]. По общему мнению, пьеса была пренеприятная, но Робин принимали на ура. Особенно подкупало зрителей то, что она сыграла свою полную противоположность.
В наши дни многие стали ездить в Стратфорд. Что до Робин, она ездит на спектакли в городок Ниагара-на-Озере.
Робин замечает три койки, стоящие в ряд напротив лифта.
– Это еще что? – спрашивает она Корал, дежурную сестру.
– Это временно, – с сомнением отвечает Корал. – В порядке перевода.
Робин вешает пальто и сумочку в стенной шкаф на посту, за спиной у дежурной сестры, и Корал объясняет, что этих пациентов перевели из Перта. Там, говорит она, не хватает мест. По чьему-то недосмотру произошла накладка, местный дом хроников к приему пока не готов, а потому этих временно определили сюда.
– Поздороваться с ними, что ли?
– Как хочешь. Я подходила – они не реагировали.
У всех трех коек высокие борта подняты, больные лежат на спине. Корал была права: все погружены в дремоту. Две старушки и один старик. Робин отходит, потом возвращается. Разглядывает старика. У него беззубый рот; вставные челюсти, если таковые имеются, вынуты. Волосы еще не растерял – седые, коротко стриженные. Изможденный, щеки ввалились, но лицо у висков широкое, сохраняет некоторые следы властности и – как в день их последней встречи – смятения. На лице стянутые, бледные, почти серебристые пятна – видимо, в тех местах, где были удалены злокачественные новообразования. Туловище чахлое, ноги под одеялом едва различимы, но грудь и плечи еще сохраняют черты прежней массивности, которая ей памятна.
Она читает табличку, прикрепленную к изножью койки.
Данило. Дэниел.
Вероятно, это его второе имя. Александр. Или же он лгал – из осторожности говорил ей неправду или полуправду, с начала и, считай, до конца.
Она подходит к посту и обращается к дежурной сестре:
– У этого есть история болезни?
– А что? Твой знакомый?
– Возможно.
– Сейчас посмотрю. Можно затребовать.
– Срочности нет, – отвечает Робин. – Когда будет минутка. Я так, из любопытства. Ладно, пойду к своим.
В обязанности Робин входит дважды в неделю беседовать с несколькими пациентами и писать отчеты о том, как идет просветление сознания после галлюцинаций и депрессий, помогают ли таблетки и какова реакция на посещения родных и близких.
На этом отделении она работает давно – с семидесятых годов, когда в практику внедрили содержание психиатрических больных вблизи от дома; многие поступают сюда повторно. Робин прошла курсы переквалификации, получив право работы с подобными пациентами, но ей в любом случае это не чуждо. Ее потянуло к такой деятельности после возвращения из Стратфорда, когда она не досмотрела «Как вам это понравится». В ее жизни все же произошла некоторая перемена – хотя и не та, какой она ожидала.
Мистера Рэя она оставляет напоследок: на него обычно уходит много времени. Робин не всегда может уделить ему столько внимания, сколько он хочет, потому что должна считаться с потребностями других пациентов тоже. Сегодня, благодаря правильно подобранным медикаментам, у них заметно улучшение, и они в основном извиняются за причиненные хлопоты. И только мистер Рэй, который считает, что его вклад в открытие ДНК до сих пор не оценен и не вознагражден, рвет и мечет по поводу письма Джеймсу Уотсону[36], или, как он выражается, Джиму.
– Письмо, которое я направил Джиму, – твердит он. – Я же не сумасшедший, чтобы отослать такое письмо, не оставив себе копии. Но вчера просмотрел все папки – и что вы думаете? Нет, скажите, что вы думаете?
– Лучше вы мне скажите, – говорит Робин.
– Его там нет. Нет – и все. Похищено.
– Возможно, просто затерялось. Я поищу.
– Ничего удивительного. Нужно было давным-давно поставить на этом крест. Я сражаюсь против Больших Мальчиков, а кто побеждает в такой борьбе? Скажите мне правду. Нет, скажите. Мне лучше отступиться?
– Решение должны принять вы сами. Только вы.
Он начинает – в который раз – перечислять ей подробности своих злоключений. По профессии он не ученый, а землемер, но, по-видимому, всю жизнь интересовался достижениями научно-технического прогресса. Все сведения, которые он ей сообщает, и даже нацарапанные тупым карандашом схемы, безусловно, верны. Только история о том, как его обманули, неуклюжа, предсказуема и, скорее всего, почерпнута из фильмов и телесериалов.
Но ей нравится слушать ту часть, где он описывает, как спираль расплетается и две цепочки расходятся в стороны. Он изображает это с таким изяществом рук, так уважительно. Каждая цепочка идет собственным предначертанным путем и удваивается по своей собственной программе.
Он и сам любит эту часть, умиляется ей до слез. Робин каждый раз благодарит его за разъяснения и мечтает, чтобы на этом он и остановился, но не тут-то было.
Тем не менее она считает, что он идет на поправку. Если он начинает докапываться до причин несправедливости, зацикливается на украденном письме, это, вероятно, значит, что он идет на поправку.
При малейшем потворстве, при малейшем переключении внимания он мог бы в нее влюбиться. Подобные истории случались с ней два раза. Оба пациента были женаты. Но это не помешало ей с ними переспать – после выписки. Правда, к этому времени чувства как-то сместились. Мужчины проявили благодарность; она проявила добрую волю. Обоих мужчин преследовала запоздалая ностальгия.
Нет, она об этом не жалеет. Теперь у нее, вообще говоря, мало что вызывает сожаление. Уж не собственная интимная жизнь, это точно, – пусть неупорядоченная, скрытная, но в целом вполне удовлетворительная. Усилия, которые Робин прилагала к тому, чтобы сохранить тайну, вряд ли были остро необходимы, судя по тому, сколько всего о ней болтали; причем новые знакомые проявляли такую же въедливость и неосведомленность, как и те, с кем она зналась много лет назад.
Корал протягивает ей распечатку.
– Всего ничего, – говорит она.
Робин благодарит, складывает листок и относит его в сумочку, висящую в стенном шкафу. Ей не хочется читать это при посторонних. Но ждать нет сил. Она идет в комнату отдыха, которая раньше называлась комнатой молитвы. Там как раз никого сейчас нет.
Аджич Александр. Род. 3 июля 1924 г. в деревне Белоевичи, Югославия. Эмигрировал в Канаду 29 мая 1962 г. по приглашению брата, Данило Аджича, гражданина Канады, род. 3 июля 1924 г. в дер. Белоевичи.
Александр Аджич проживал с братом Данило вплоть до смерти последнего, наступившей 7 сентября 1995 г. Помещен в психоневрологический интернат г. Перт 25 сентября 1995 г., где проживает по настоящее время.
Александр Аджич предположительно является глухонемым от рождения или вследствие инфекционного заболевания, перенесенного в раннем детстве. Специализированное образовательное учреждение не посещал. Коэффициент умственного развития неизвестен. Получил специальность часовщика. Языком жестов не владеет. Полностью зависим от брата. Других эмоциональных привязанностей не имеет. Не контактен. Апатия, отсутствие аппетита, временами приступы агрессии, снижение общего тонуса в связи с помещением в стационар.