Элис Манро – Беглянка (страница 27)

В постели Джулиет с юмором рассказала ему про Пипса[25] и миссис Пипс, которые вспыхивали страстью в сходных обстоятельствах. (Почти полностью забросив классическую филологию, она читала все подряд, и теперь ей казалось, что во всех книгах говорится о супружеской измене.) Очень часто и очень страстно, приговаривал Пипс, хотя тут же добавлял, что жена частенько подумывала укокошить его во сне. Джулиет посмеялась, но через полчаса, когда Эрик пришел попрощаться, отправляясь проверить свои сети для ловли креветок, она сделала каменное лицо и ответила на его поцелуй буквально через силу, словно сейчас в бухте, под открытым небом, в дождь его ждала другая женщина.

Дождь – это оказалось не самое страшное. Когда Эрик вышел в море, на воде была лишь небольшая рябь, но позже, в середине дня, юго-восточный ветер пропорол проливы Десолейшен и Маласпина. Шторм бушевал почти до темноты (которая в последнюю неделю июня наступала не ранее одиннадцати вечера). За это время пропала яхта из Кэмпбелл-Ривер с семьей из трех взрослых и двух детей на борту. А еще – два рыбацких баркаса: на одном было двое мужчин, а на другом – один Эрик.

Следующее утро выдалось тихим и солнечным: горы, вода, берега – все лоснилось и сияло.

Оставалась, конечно, надежда, что эти люди не пропали, что они нашли убежище и ночлег в какой-нибудь из многочисленных бухточек. Такая вероятность больше относилась к рыбакам, нежели к яхтсменам – эти были не уроженцами здешних мест, а отдыхающими из Сиэтла. Поутру на поиски отправились лодки, которые обследовали берега, острова и воду.

Первыми выловили утонувших детей в спасательных жилетах, а к концу дня обнаружили тела их родителей. Деда нашли только через сутки. Двое рыбаков так и сгинули, хотя обломки их баркаса прибило к берегам бухты Рефьюдж.

Труп Эрика выбросило на берег через двое суток. Джулиет посмотреть на него не дали. Объяснили, что уже на суше над ним было совершено бесчинство (имелось в виду – каким-то зверем).

Наверное, по этой причине – потому, что тело запретили кому-либо показывать и похоронное бюро осталось не у дел, – среди друзей Эрика и приятелей-рыбаков возникла идея сжечь останки на пляже. Джулиет не спорила. Только нужно было выписать свидетельство о смерти; с этим обратились к врачу, который раз в неделю приезжал в Уэйл-Бей, и тот из своего кабинета в Пауэлл-Ривер дал Айло, которая была его помощницей и дипломированной медсестрой, полномочия это сделать.

На берегу собрали много плавника, много просоленной морем коры, которая превосходно горит. Подготовка заняла пару часов. Весть распространилась, и – уму непостижимо – женщины тут же начали приносить еду, хотя никто их не просил. Бразды правления взяла на себя Айло: скандинавская кровь, гордая осанка и струящиеся светлые волосы делали ее естественной претенденткой на роль Морской Вдовы. По бревнам прыгали ребятишки, их отгоняли от растущей груды дерева, от удивительно жалкого, завернутого в саван комочка, в который превратился Эрик. Женщины из близлежащей церкви принесли на эту полуязыческую церемонию большой сосуд кофе, а банки пива, бутылки разнообразных напитков до поры до времени скромно лежали в багажниках автомобилей и кабинах грузовиков.

Встал вопрос: кто произнесет речь и кто зажжет огонь. Сначала спросили Джулиет – может, она? И Джулиет, издерганная, занятая раздачей чашек кофе, сказала, что это обращение не по адресу: она, как вдова, должна броситься в костер. С этими словами она даже рассмеялась, и ходатаи попятились, испугавшись, что у нее начинается истерика. Рыбак, чаще других выходивший с Эриком в море, согласился поднести факел, но сказал, что речи произносить не мастак. Некоторые подумали, что оно и к лучшему, поскольку жена у него – англиканка-евангелистка и он, чего доброго, сморозит нечто такое, что Эрику бы не понравилось. В итоге эту миссию взял на себя муж Айло, низкорослый человечек, покалеченный давним пожаром на судне, ворчливый социалист и атеист; назвав Эрика «соратником», он больше его не упоминал. Распинался он на удивление долго; потом это списали на его угнетенное существование под пятой у Айло. Во время его прощальной речи толпа, как могло показаться, стала проявлять определенное нетерпение; кое-кто сетовал, что обряд лишается должной величественности, торжественности и трогательности. Но стоило только зажечь костер, как это ощущение ушло и все притихли, даже – в особенности – ребятишки, но потом кто-то из мужчин крикнул: «Детей уведите». Это произошло в тот миг, когда языки пламени добрались до тела, пробудив запоздалое понимание, что жир, сердце, почки и печень при горении способны производить взрывной или шипящий звук, неприятный слуху. Почти всех ребятишек – и упирающихся, и перепуганных – матери потащили прочь. Так и получилось, что заключительный акт погребальной церемонии стал почти исключительно мужским, в чем-то вопиющим и, возможно, даже противоправным.

Джулиет стояла с широко открытыми глазами, раскачиваясь и подставив лицо жару. Ее как будто унесло куда-то далеко. Она вспоминала, как некто – Трелони?[26] – вытащил из огня сердце Шелли. Сердцу во все века отводилась такая важная роль. Странно осознавать, что даже в те времена, не так уж давно, обычный внутренний орган виделся столь бесценным, считался средоточием смелости и любви. Но это же просто плоть, горящая плоть. Никак не связанная с Эриком.

Пенелопа не знала о том, что произошло. В ванкуверской газете появилась небольшая заметка (не о церемонии на пляже, разумеется, а об утонувших), но ни газеты, ни радиосообщения не проникли вглубь парка «Кутеней». По возвращении в Ванкувер она позвонила домой от своей подруги Хезер. Трубку взяла Криста: на церемонию она опоздала, но теперь была рядом с Джулиет и по мере возможностей ее поддерживала. Криста сказала, что Джулиет нет дома (это была ложь), и попросила передать трубку матери Хезер. Объяснила ситуацию, пообещала, что привезет Джулиет в Ванкувер – они выедут немедленно, – чтобы та сама рассказала обо всем Пенелопе.

Криста высадила Джулиет у дома, где гостила Пенелопа, и Джулиет вошла туда одна. Мать Хезер отвела ее на террасу, где ждала Пенелопа. Дочь восприняла известие с выражением испуга, а потом, когда Джулиет довольно неловко, больше по обязанности, заключила ее в объятия, испуг сменился чем-то вроде смущения. Наверное, в доме Хезер, на бело-зеленой террасе, куда доносились крики игравших в баскетбол братьев Хезер, трудно было осознать такую тяжелую весть. О сожжении разговор не заходил: в таком доме, в таком районе эту церемонию точно сочли бы дикостью, нелепицей. К тому же Джулиет, оказавшись там, вела себя на редкость живо – прямо стойкий оловянный солдатик.

Осторожно постучавшись в дверь, мать Хезер подала холодный чай. Пенелопа залпом осушила стакан и пошла к Хезер, слонявшейся по коридору.

Тогда мать Хезер заговорила с Джулиет. Она извинилась, что вмешивается с такими проблемами, но времени оставалось в обрез. Они с отцом Хезер через несколько дней на месяц уезжали к родственникам, в другой конец страны, и планировали взять с собой Хезер (мальчиков отправляли в летний лагерь). Теперь Хезер раздумала ехать и умоляла оставить ее дома с Пенелопой. Но девочек четырнадцати и тринадцати лет нельзя оставлять одних, вот она и подумала, что, может быть, Джулиет захочет отдохнуть, оправиться от пережитого. От потери, от трагедии.

Внезапно Джулиет оказалась в совершенно другом мире, в большом, безупречном, шикарно и продуманно обставленном доме, где все так называемые блага – для нее они являлись роскошью – были под рукой. Дугообразная улица была застроена такими же домами, с живыми изгородями и эффектными клумбами. Даже погода в ту пору стояла безупречная – теплая, ясная, с легким ветерком. Хезер и Пенелопа купались, играли в бадминтон на заднем дворе, ходили в кино, пекли печенье, объедались, садились на диету, старательно загорали, врубали на весь дом песни, слова которых казались Джулиет слащавыми и надоедливыми, приглашали в гости подружек, не звали мальчиков, но долго, насмешливо и бесцельно болтали с теми, которые проходили мимо или собирались у соседей. Джулиет случайно услышала, как Пенелопа сказала одной из пришедших в гости девочек:

– Ну, я его почти не знала, если честно.

Это о своем отце.

Так странно.

В отличие от Джулиет, Пенелопа не боялась выходить с ним в море, даже в непогоду. Наоборот, уламывала и часто добивалась своего. Когда она деловито шла за Эриком, надев спасательный жилет и волоча то снаряжение, которое могла унести, на лице у нее отражался самый серьезный настрой. Она умела ставить сети, ловко, быстро и беспощадно обезглавливала и паковала улов. Было время, когда она – лет с восьми до одиннадцати – говорила, что хочет стать рыбачкой, и Эрик отвечал, что девочкам сейчас открыты все пути. Джулиет не исключала для дочки такой возможности, поскольку Пенелопа росла смышленой, но не книжницей, отличалась храбростью и физической силой. Но Эрик, когда Пенелопа не слышала, выражал надежду, что она передумает, потому что такой жизни никому не пожелаешь. Он всегда так отзывался о трудностях и превратностях своего промысла, но как раз этим, по мнению Джулиет, и гордился.