Элис Манро – Беглянка (страница 23)
Джулиет не могла вспомнить, относится храм Святой Троицы к Англиканской церкви или к Объединенной церкви Канады[16].
– Милая, подыщи, пожалуйста, Дону стул поприличнее, – попросила Сара. – А то он нависает надо мной, как аист. Дон, выпьете что-нибудь? Хотите гоголь-моголь? Джулиет готовит вкуснейший гоголь-моголь. Хотя нет. Нет, это, пожалуй, тяжеловато. Вы только что с улицы, с жары. Чаю? Тоже слишком горячо. А как насчет ситро? Или сока? Джулиет, какой у нас есть сок?
Дон остановил ее:
– Просто стакан воды. Большое спасибо.
– Вы правда не хотите чая? Точно? – Сара задыхалась. – А я не откажусь. И вам бы не помешало, хоть полчашечки. Джулиет?
Отправившись на кухню, где больше никого не было – Айрин хлопотала в саду, на сей раз окучивая бобы, – Джулиет подумала, что под предлогом заварки чая ее просто-напросто выставили из комнаты, чтобы Сара и Дон могли поговорить наедине. Поговорить, а может, и помолиться? Эта мысль была для нее нестерпима.
Ее родители никогда не ходили в церковь, хотя однажды, только приехав сюда, Сэм кому-то сказал, что они друиды. Прошел слух, что церкви, представляющей их религию, в городе нет, и репутация Сэма и Сары слегка улучшилась: теперь их уже не считали безбожниками. Джулиет недолгое время посещала воскресную школу при англиканской церкви – в основном просто за компанию с подружкой. На работе Сэм никогда не восставал против обязательного чтения Библии и утренней молитвы «Отче наш» – так же как и не протестовал против «Боже, храни королеву»[17].
– Иногда стоит возвышать голос, а иногда нет, – приговаривал он. – Не будешь в этом вопросе лезть на рожон, так, глядишь, тебе позволят рассказать детям об эволюции.
Сару одно время интересовал бахаизм[18], но, как считала Джулиет, ее энтузиазм давно угас.
Заварив большой чайник для себя, матери и гостя, Джулиет обнаружила в буфете диетическое печенье и медный поднос, который Сара обычно доставала по праздникам.
Дон согласился на чашку чая и залпом выпил воду со льдом, которую Джулиет принесла на том же подносе, но покачал головой, когда ему предложили печенье:
– Спасибо, я не буду.
Он, казалось, вкладывал в эти слова какой-то особый смысл. Как будто печенье не полагалось ему по сану.
Дон спросил у Джулиет, где она живет, какая погода обычно бывает на западном побережье, кем работает ее муж.
– Занимается ловлей креветок – но мы не женаты, – любезно сообщила Джулиет.
Дон кивнул. Ах да.
– На море часто штормит?
– Бывает.
– Уэйл-Бей. Никогда не слышал, но теперь буду знать. Какую церковь вы посещаете в Уэйл-Бей?
– Никакую. Мы не ходим в церковь.
– Разве поблизости нет храма вашей конфессии?
Джулиет улыбнулась и покачала головой:
– У нас в принципе нет никакой конфессии. Мы не верим в Бога.
Дон звякнул чашкой о блюдце. Сказал, что ему очень печально это слышать.
– В самом деле печально это слышать. И давно вы придерживаетесь подобной точки зрения?
– Даже не знаю. С тех самых пор, когда всерьез задумалась над этим вопросом.
– Ваша мама сказала мне, что у вас есть ребенок. Девочка, не так ли?
Джулиет подтвердила.
– И ее не крестили? Вы намерены растить ее во мраке язычества?
По их мнению, ответила Джулиет, Пенелопа, когда подрастет, сама сможет решить для себя этот вопрос.
– Но мы намерены воспитывать ее без вмешательства религии. Это действительно так.
– Прискорбно, – тихо проговорил Дон. – Прискорбно для вас обоих. Вы и ваш… как вы там его называете… вы отвергли Божью благодать. Что ж. Вы взрослые люди. Но лишить благодати ребенка – это все равно что отнять у него источник пропитания.
Джулиет почувствовала, что ее самообладание трещит по швам.
– Но мы
– Лгать. Значит, вы считаете ложью то, во что верят миллионы людей по всему миру. Вам не кажется немного самонадеянным утверждать, что существование Бога – ложь?
– Эти ваши миллионы не верят в Бога, они просто ходят в церковь, – возразила Джулиет, постепенно повышая голос. – Бездумно. Если Бог существует, значит он наделил меня разумом и хочет, чтобы я мыслила, верно? И еще, – добавила она, пытаясь успокоиться. – Есть масса других людей, которые верят во что-то свое. Например, в Будду. Так почему же то, во что верят миллионы, обязательно должно быть правдой?
– Христос жив, – без запинки отозвался Дон. – Будда – нет.
– Это просто слова. Что за ними стоит? Если уж на то пошло, не вижу никаких доказательств, что кто-то из этих двоих жив.
– Это вы не видите. Другие видят. Знаете ли вы, что Генри Форд – Генри Форд Второй[19], которому даровано все, чего только можно пожелать, – каждый вечер становится на колени и возносит молитву Господу?
– Генри Форд? – вскричала Джулиет. – Генри Форд? Да какое мне дело, чем себя тешит Генри Форд?!
Разговор постепенно скатывался в неизбежное русло всех подобных дискуссий. В голосе священника, поначалу скорбном, нежели гневном – хотя и не без оттенка железной уверенности, – теперь слышались пронзительные, крикливые нотки; а Джулиет, начав с разумного, как ей казалось, сопротивления (храни спокойствие и трезвость мысли, раздражая собеседника своей вежливостью), теперь была охвачена острой ледяной яростью. Доводы и опровержения обоих звучали так, что больше походили на оскорбления.
Сара же крошечными кусочками отщипывала диетическое печенье, не смея поднять глаза на спорщиков. Время от времени она содрогалась, словно ее жалили их слова, но Дону и Джулиет было не до нее.
Конец дискуссии положил лишь пронзительный плач Пенелопы, которая проснулась оттого, что намочила пеленки, и уже некоторое время пыталась об этом сообщить – сначала тихо, потом все громче и наконец в полный голос. Сара услышала плач первой и попыталась обратить на это внимание спорщиков.
– Пенелопа, – еле слышно прошептала она; затем попыталась снова, приложив больше сил. – Джулиет. Пенелопа.
Джулиет и Дон бросили на нее непонимающие взгляды, но через некоторое время священник сказал, резко понизив тон:
– Ваш ребенок.
Джулиет выскочила из комнаты. Ее так трясло, что она чуть не уколола малышку булавкой, когда меняла пеленки. Пенелопа умолкла – не потому, что успокоилась, а потому, что испугалась резких движений матери. Изумленный, пристальный взгляд широко распахнутых, заплаканных глаз малышки отчасти привел Джулиет в чувство; она перевела дыхание и, приговаривая ласковые слова со всей нежностью, на какую только была способна, взяла дочку на руки и прошлась взад-вперед по коридору мансарды. Пенелопа успокоилась не сразу, но через несколько минут ее мало-помалу отпустило.
Джулиет чувствовала, как то же происходит с ней самой, и, когда обе они более или менее пришли в себя, спустилась с Пенелопой по лестнице.
Священник вышел из комнаты и ждал за порогом. Возможно, он хотел взять извиняющийся тон, но почему-то заговорил испуганно:
– Милая крошка.
– Спасибо, – ответила Джулиет.
Она решила, что сейчас самое время окончательно распрощаться, но священника что-то удерживало. Он не сводил взгляда с Джулиет и не двигался с места. Поднял руку, словно собираясь ухватиться за ее плечо, но тут же опустил.
– У вас не найдется немного… – забормотал он, дернув головой.
Вместо «немного» у священника вышло что-то вроде «бебого».
– …со… га… – закончил Дон, схватился рукой за горло, а потом махнул в сторону кухни.
Джулиет решила, что он пьян. Голова его слегка раскачивалась из стороны в сторону, а глаза как будто подернулись пеленой. Он уже пришел к ним нетрезвым или принес спиртное во фляжке? Но потом Джулиет осенило. Она вспомнила одну девочку из школы, где полгода учительствовала. У той был диабет, и время от времени, если она слишком долго ничего не ела, с ней случались приступы: заплетался язык, путались мысли, не слушались ноги.
Джулиет устроила Пенелопу на бедре, взяла священника под руку и повела на кухню. Сок. Той девочке давали попить сока, – наверное, и Дону требовалось то же самое.
– Подождите чуть-чуть, совсем чуть-чуть, все будет хорошо, – повторяла Джулиет.
Опустив голову, Дон опирался на кухонную стойку.
Апельсиновый сок кончился – Джулиет точно помнила, как утром налила остатки Пенелопе, думая, что надо будет сходить и купить еще. Но нашлась бутылка виноградной газировки, которую Сэм и Айрин любили пить после огородных работ.
– Вот, – сказала Джулиет, налила священнику стакан, привычно управляясь одной рукой. – Вот.
И пока он пил газировку, добавила:
– Простите, что сока не нашлось. Но все дело в сахаре, верно? Самое главное – сахар?
Опорожнив стакан, Дон выдавил:
– Да. Сахар. Спасибо.