Элис Макдермот – Девятый час (страница 29)
– Держи при себе свои проклятые руки! – сказала Салли, переступая через ноги женщины и пяткой отпихивая ее набитые вещами сумки. – Не лезь ко мне!
Преодолев колени женщины, она юркнула на свое сиденье, сердце у нее ухало. Она повернулась лицом к окну.
Повисла изумленная тишина, потом соседка выкрикнула:
– Господь милосердный! – пыхтя с еще большей натугой, а может, не пыхтя, а рыдая.
Салли оглянулась через плечо. Осторожно прижав ужасные пальцы к губам, ее попутчица свесилась в проход, чтобы водворить на место свое добро. Мужчина с противоположной стороны наклонился ей помочь. Появился маленький обритый мальчик и, подобрав, протянул ей укатившийся апельсин и толстую золотую пудреницу. «Предатели!» – подумала Салли.
– Спасибо, золотко, – услышала она у себя за спиной голос со всхлипом. И еще раз: – Спасибо, сударь. – Затем: – А ведь с виду она и мухи не обидит.
Салли отвернулась к окну. И снова почувствовала жаркое дыхание соседки у себя на шее.
– Хорошая же из тебя получится монахиня, – прошипела та.
Салли подняла плечо, словно загораживаясь от звуков, от дыхания женщины. Теперь уже она сама задыхалась. Гнев – как сжатый кулак у нее в груди. Но была еще и гордость. В конце концов она за себя постояла.
– Ты дьявол, – сказала ей на ухо женщина.
Не поворачиваясь к ней, Салли оскалилась на собственное отражение и прошептала:
– Нет, вы.
Подоконник теперь был закопчен не меньше, чем в вагоне подземки.
В вагоне пахло сажей. Салли вжалась лбом в стекло, пытаясь понять, нет ли за ним завода, пожара, пылающей мусорной свалки. Пламя и сера. Вполне подходящий запах для этого адского поезда, этой ужасной поездки, которая не могла бы увести ее дальше от чистой прачечной монастыря и светлой радости – именно такое чувство она испытывала всего несколько часов назад при мысли, что призвана к освященному церковью служению.
За окном поезда была только темнота, на нее смотрело лишь ее собственное смутное отражение. Интересно, сколько миль они уже проехали? Подумав об этом, Салли почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы, которые она, сама того не сознавая, сдерживала с того момента, как в последний раз видела за окном сестру Жанну и мать. Она прижала кончики пальцев к стеклу. В его раме стояли мама и сестра Жанна. Слезы наконец хлынули. Горькие и неудержимые. Ребенку без матери жизнь радостей не сулит.
За спиной у нее беспутная соседка сказала:
– Поделом тебе.
Было три утра.
К тому времени, когда поезд прибыл на вокзал в Чикаго, Салли уже произвела в уме подсчеты: у нее есть столько-то в кошельке и еще три банкноты пришпилены к подкладке сумочки. И в каждом ботинке лежало по доллару – по совету близняшек Тирни. На обратную дорогу домой она возьмет себе билет в спальный вагон.
В красивом здании вокзала витал аромат – знакомый запах города поутру, от которого ей на мгновение почудилось, что она не впервые сюда приехала, а вернулась. Было нечто чудесное в лившихся сквозь стеклянную крышу лучах, которые причудливо ложились на каменные плиты пола.
Тут деловито суетилось множество людей, как напоминание о неотвязной грязной женщине, дыхание которой Салли все еще ощущала. Она увидела двух монахинь, пришедших ее встретить: чистые и строгие силуэты, руки спрятаны в рукавах. Одна была молодой, другая – постарше. Обе улыбнулись, когда Салли подошла. В сравнении с лицом вульгарной попутчицы с плотным слоем пудры их лики казались чистыми, будто только что созданными – невзирая на рыжеватый пух и морщины одной и россыпь бородавок другой. Салли узнала запах солнечного света и крахмала, исходивший от их одеяний. Она сразу прочла предложение дружбы в застенчивых карих глазах младшей.
Она до конца жизни будет любить компанейское общество монахинь.
– Вот и ты, – сказала старшая, приветственно протягивая безупречные руки. – Мы так рады, что ты решила к нам присоединиться.
Салли поставила на каменные плиты чемодан. Краешком глаза она, возможно, заметила, как быстро проходит мимо девушка из Бронкса. А может, и нет.
– Правда в том, – призналась она, – что я передумала.
Stabat Mater
Никаких сестер на улицах, пока Салли шла от станции подземки. Никакого Патрика Тирни, который крикнул бы: «Что я тебе говорил?», увидев, как она тащится домой. Тут ей повезло. В поезде на обратном пути она спала урывками: на нижней полке с застегнутым пологом, но не менее перепуганная, чем когда отправлялась на запад. Настоящей мукой по пути туда были ужасные люди. Мукой по пути назад – бесконечное одиночество на темной узкой полке.
Шум громыхающего и качающегося поезда звучал в ее ушах (словно она все еще ехала или тротуар подрагивал), пока она шла с чемоданом по своему кварталу, поднималась на знакомое крыльцо. В подъезде оказалось пусто. В окне гостиной первого этажа не маячила миссис Гертлер. Тут Салли тоже повезло. Она поднялась по лестнице. Чуть перевалило за полдень, но недосыпание и неурочное возвращение странно сбивали ощущение времени. Каких-то сорок восемь часов назад она попрощалась с этим домом, поглощенная романтическими мыслями, что много лет пройдет, прежде чем она увидит его снова. Учитывая усталость, не требовалось большого воображения, чтобы поверить: время действительно сместилось, и она возвращалась, подобно Одиссею, став намного старше и сильно изменившись.
Ведь жизнь – это лишь миг – пролетит, не успеешь моргнуть… Не требовалось большого воображения, чтобы убедить себя, что это уже случилось.
Голос матери донесся до нее через открытую фрамугу над дверью квартиры. Смех матери. Несомненно, ее, но тут послышался и мужской голос на заднем плане. Негромкий мужской голос повышался, повышался и снова стихал – в ритме некоего повествования, точно рассказывалась история или анекдот. Там, за дверью квартиры, мужчина рассказывал ее матери какую-то историю, а та время от времени смеялась. В смехе матери всегда было что-то, вызывавшее зависть. С самого детства Салли летела на этот смех, поднимала ладошки к щекам матери, спрашивала настойчиво: «Что такое? Что?» Ей вспомнилось, как сестра Жанна поднимала лицо к этому смеху, точно к теплому солнцу.
Салли осторожно открыла дверь. Поставила у дивана чемодан. Из гостиной ей было видно, что мужчина подтащил стул от обеденного стола к порогу кухни. Он сидел на стуле верхом, спиной к гостиной, спиной ней. Он был без пиджака, руки засунул в карманы штанов. Мать возилась у плиты, но на расстоянии вытянутой руки. Она жарила что-то на сковородке, похоже, там брызгался и скворчал бекон. Мать смеялась. Мужчина рассказывал. Сколько Салли себя помнила, ни один мужчина без пиджака не сидел на пороге кухни, разговаривая так с ее матерью. Не как гость, а как тот, кто тут совершенно как дома, совершенно свой в этих бедных комнатах. Сделав несколько шагов вдоль длинного буфета, она подошла ближе.
Теперь ей было лучше его видно. Черные, тронутые сединой волосы, густые на затылке и редеющие на макушке. Широкие плечи под полосатой рубашкой. Воротничка нет. В стекле единственного кухонного окна она смутно видела отражение его лица: бледный высокий лоб, темные глаза, которые в отражении казались еще темнее.
– И вы мне говорите…
Салли распознала раскатистое ирландское «р».
– Я его спрашиваю, после стольких лет вы мне говорите…
– После стольких лет, – не оборачиваясь, повторила мать, смеясь вместе с ним.
Ее бедра колыхались, подол длинной юбки тоже колыхался, само ее тело двигалось в такт смеху, а ее голос… Что за новизна в ее голосе? Он такой веселый, легкий, теплый. Оба их голоса так привычно сплетаются… Слышала ли Салли когда-нибудь что-то подобное в этих комнатах? Когда вообще она такое видела?
Позднее, рассказывая нам, она говорила: «Мне пришлось протереть глаза».
А потом, резко втянув воздух, она заметила, что мужчина не обут – его худые ноги казались поразительно белыми на фоне линолеума!
– Боже ты мой! – произнесла мать, а мужчина повернулся на стуле.
Никакой не Джим, не ее отец, который вернулся к ним, к ней, вернулся к жизни за время ее отсутствия, а молочник мистер Костелло – именно он теперь вежливо старался встать, пряча босые ноги.
В спальне простыни расправлены, покрывало на кровати без единой морщинки. В воздухе – запах сигаретного дыма, запах плоти, более слабая, теплая версия плотского духа из поезда.
Поношенный мужской пиджак наброшен на спинку стула. Ботинки бок о бок стоят в ногах кровати. Мать пошла за ней и закрыла за собой дверь.
– Ты вернулась, – сказала она.
Волосы у нее были распущены. Щеки раскраснелись. За краткое отсутствие Салли она помолодела.
– Что случилось? Ты до смерти меня напугала.
Она замолкла, и вместе мать с дочерью оглядели комнату: покрывало, пиджак, мужские ботинки в изножье кровати.
– Ты вернулась, – повторила мать, но на сей раз так, словно наконец полностью это осознала.
А Салли только изучала комнату, которая когда-то была ее спальней, и кровать, которая когда-то была ее кроватью.
Она повернулась к матери. Ей казалось, она вот-вот упадет, и рядом не было даже плеча чужого человека.
– И куда ты пойдешь? – спросила ее мать.
Когда женщины вернулись в гостиную, мистер Костелло (босиком) нерешительно топтался у входной двери, склонив голову, точно ждал лифта. Он застенчиво посмотрел на мать Салли, а когда они прошли мимо него, проскользнул в спальню.