Элис Макдермот – Девятый час (страница 14)

– Наши добрые малые сестры… – А повернувшись к матери, прижала к щеке растопыренные пальцы в перчатке и спросила: – Но, Энни, милочка, где же птифуры?

Извиваясь, она натянула старое домашнее платье, просунула голову в нагрудник какой-то монахини и исполнила кухонный танец миссис Одетт: поднимала крышки с воображаемых кастрюль, чистила воображаемые яблоки, поднеся прямо к прищуренным глазам и шепча себе под нос «Herregud»[10], а ее мать и сестра Иллюмината, хохоча, умоляли ее утихомириться.

Платок, завязанный под подбородком, и поеденное молью пальто с цигейковым воротником, прищур любопытных глаз, проступающее неодобрение – и вот перед вами миссис Гертлер, так она выглядела, когда по вечерам смотрела в окно гостиной.

Однажды Энни ушла по магазинам, а на улице возле монастыря остановился шарманщик, который крутил ручку своего скрипучего ящика и фальшиво пел что-то итальянское. День был жаркий, и окна подвала открыли настежь.

– Да Бога ради! – пробормотала сестра Иллюмината. – Ну почему он не может сыграть ирландскую песенку?

И Салли – быстрая, как эльф – подтащила под окно ящик для угля, запрыгнула на него и, схватившись за прутья решетки, крикнула (с ирландским акцентом самой сестры Иллюминаты):

– Сыграй нам ирландскую песенку, Бога ради.

Оглядываясь в надежде определить, откуда раздался голос, бедняга крикнул в ответ:

– Конечно, сестра! – И неуверенно попытался выдать исковерканную версию «Носить зеленое»[11].

– Молодец! – похвалила Салли, когда он, запинаясь, добрался до конца баллады.

Сестра Иллюмината говорила, что у девочки врожденный дар подражания.

Для двух женщин в прачечной дни стали намного длиннее, когда Салли пошла в школу, но, возвращаясь после уроков, она приносила матери и монахине вести и рассказы о том, что они называли между собой «внешним миром». Она в совершенстве умела передать ломаный английский и картавый бруклинский акцент своих одноклассников. Она идеально изображала гнусавую латынь учителя. В школе она вела себя послушно и тихо, на улице – вежливо и застенчиво, но в подвальной прачечной монастыря природа брала свое – сумасбродное кривляние, пантомимы или подростковые танцы со вскидыванием локтей и коленей, не говоря уж о мелких проказах, и во всем этом ей потакали мать и старая прачка – при условии (они вечно ей напоминали), что она понизит голос.

При условии (и это само собой разумелось), что приличия будут соблюдаться всякий раз, когда она поднимается «наверх», иными словами, во вселенной над монастырской прачечной.

Возможно, из-за такой снисходительности подросшая девочка предпочитала оставаться с сестрой Иллюминатой, когда ее мать выходила в середине дня за покупками или «глотнуть свежего воздуха», а не идти с ней или играть с другими девочками на улице. Когда вниз спускалась сестра Жанна, Салли целовала маленькую монахиню, но все чаще отказывалась от их былых занятий. Сестра Иллюмината прятала довольную мину. Она возвращалась к глажке и тяжко вздыхала, чтобы замаскировать еле заметную улыбку. Милая доброта сестры Жанны больше подходит детям помладше, думала она. Невинным. А ребенок постарше, к тому же такой живчик, как Салли, как ее собственная Мэри-Пэт Ши, возможно, предпочтет иметь друзей немного побойчее.

Из прихожей наверху в подвал принесли маленький столик, чтобы Салли могла делать уроки тут, в обществе сестры Иллюминаты, под грохот и шипение утюга, а не (что было бы разумнее) за столом в хорошо освещенной монастырской кухне или в столовой ее собственной квартиры. Ведь если бы тут ее вдруг одолело желание захихикать или, вспомнив о каком-то происшествии на школьном дворе, немедленно разыграть его в лицах, или даже если бы, заскучав от арифметики, ей захотелось покопаться в корзинах с пожертвованной одеждой и что-то примерить, то сестра Иллюмината любовно позволила бы все это.

Дело было после полудня, когда мать ушла по магазинам. Салли было почти тринадцать лет. Она помогала сестре Иллюминате складывать последнюю за тот день одежду. Одна только что выглаженная рубашка принадлежала сестре Жанне, и Салли со смехом приложила ее к себе. Монахиня взглянула на девочку.

– Давай подшутим над мамой, – предложила Салли.

Она не в первый раз надевала облачение сестер. В ее школе существовал обычай устраивать «дни вакаций», когда учеников просили наряжаться священниками и монахинями и расхаживать по школьному двору, словно служители церкви в миниатюре. Салли считалась монастырским ребенком, и, поскольку она была хорошей и тихой девочкой, ее из года в год выбирали изображать монахинь различных орденов призрения в особом маленьком одеянии, которое когда-то сшила ей сама сестра Иллюмината, а потом каждый раз модифицировала и отпускала по мере того, как девочка росла. Но в тот день Салли положила глаз на полное облачение сестры Жанны – чистые, освященные вещи.

– Ну же, сестра! – попросила она. – Просто забавы ради.

Наперекор здравому смыслу сестра Иллюмината помогла девочке облачиться в одеяние. Поскольку опояски под рукой не оказалось, она намотала на тонкую талию Салли льняной бинт, затем расправила складки на плечах и на широких рукавах, все время при этом качая головой, мол, какой они совершают проступок, и одновременно упиваясь близостью девочки, энергией, сосредоточенной в ее худом тельце, сладко проступающих грудях, слабой россыпью веснушек на носу, которые, как казалось с такого близкого расстояния, существовали где-то под поверхностью кожи, словно под молочной пеленой.

Сев на высокий табурет для глажки, сестра надела на склоненную голову Салли отглаженную белую косынку, натянула плотнее на ушах и подоткнула под нее прядки волос с нежной суровостью занятой матери. Закрыв глаза, Салли положила руки на опухшие колени сестры. Ее дыхание отдавало молоком и крекерами. Когда сестра начала облачать девочку, та смеялась, даже задела неровными зубами за ткань одеяния, скользившего по ее лицу, но сейчас торжественно посерьезнела и молчала, пока сестра что-то разглаживала и подтыкала, мягко проводя загрубелым кончиком пальца по лбу и щекам девочки. Сестра Иллюмината в последний раз поправила плат и откинулась назад осмотреть Салли, освещенную пробравшимися в подвал лучами солнца.

Монахиня покачала головой, точно не одобряла такой маскарад и никакого участия в нем не принимала, но на самом деле она старалась стряхнуть впечатление от поразительной красоты заурядного девичьего лица в обрамлении белой ткани, лица такого чистого, словно лишенного возраста, и невинного, как будто только что созданного. Она чуть отодвинула Салли, сместив ее вес с больных коленей, и приладила поверх косынки свежеотглаженный плат сестры Жанны, затем осторожно пристроила на голову девочки чепец. Она даже отколола от собственного плата булавку, чтобы скрепить все воедино.

Когда вскоре после пяти вниз спустилась Энни, запыхавшаяся и извиняющаяся, что задержалась, поскольку пришлось забежать домой, чтобы отнести покупки, сестра Иллюмината, сидевшая на своем табурете у гладильной доски, небрежно бросила:

– Ах да, Салли уже ушла.

– Когда? – спросила Энни. – Я не видела ее на улице. Когда она ушла? Я не могла с ней разминуться!

Тогда девочка выступила из тени печи на свет, лившийся в высокое подвальное окно. Идеально подражая сестре Жанне, она спрятала руки в рукава, глаза не поднимала. Делая шаг вперед, она на манер сестры Жанны опустила голову, точно ужасно стеснялась, а еще изо всех сил тщетно пыталась подавить («Будто крышка на кастрюле с кипятком», – как иногда говорила Энни) желание разразиться смехом. От одежды сестры Жанны веяло солнечным светом. Золотой луч предвечернего солнца поздней весны забрался в высокое окно. И лег у ног Салли.

Учитывая, что девочка стояла, склонив голову, она не могла видеть мать, но уловила в ее голосе неуверенность.

– Что, скажите на милость?.. – прошептала Энни.

А сестра Иллюмината ответила:

– Позволь представить тебе нового члена нашей общины. Это сестра Сен-Салли. Сестра Сен-Салли из конгрегации «Сопливые слюнявчики». – И рассмеялась низким грудным смехом.

После краткой заминки к ней с нежностью и толикой раздражения присоединилась и Энни.

– Ну вы и шутницы! – воскликнула она, сбрасывая демисезонное пальто. – Два сапога пара. Это облачение Жанны? Вам не кажется, что это кощунство, сестра?

Салли вышла вперед, всего на шаг-другой в пятно весеннего солнечного света.

Золотой свет падал в высокое подвальное окно точь-в-точь как на церковных открытках, Салли чувствовала, что он ложится на нее так же, как нарисованный свет – на склоненные головы святых. Она вытянула перед собой руки и сама поразилась, какими изящными они кажутся в широких рукавах, какие тонкие и белые у нее запястья на фоне черной саржи. Самое ее существо словно заполнила уверенность и безмятежность сестры Жанны. Без зеркала, которое дало бы ей подсказку, воспринимая только дурашливый смех матери и сестры Иллюминаты, она все равно понимала, что преобразилась. Даже ее голос, казавшийся приглушенным, ведь уши ей закрыли несколько слоев ткани, тот самый голос, который ее так часто просили понизить, теперь сделался совершенно иным – серьезным, благостным и торжественным. Она поняла, что ей суждено стать монахиней.