Элис Кова – Проклятая драконом (страница 74)
— Даже после того, как я тебя предал? — Он не шевелится. Он так напряжён — должно быть, заставляет себя не тянуться ко мне. Я почти чувствую, как его рука скользит по моей щеке, словно стирая след от оскверняющего прикосновения викария.
Драконьим пламенем выжженные бездны, как бы я хотела, чтобы он меня коснулся.
— Мне больно, я злюсь… И я могла бы возненавидеть тебя за это. Наверное, стоит. Но это не значит, что я хочу твоей смерти.
— Ты меня ненавидишь? — в вопросе сквозит отчаяние.
— Ненавижу? Конечно, нет. — Я изучаю его лицо, словно сигил. Хочу запомнить его в совершенстве, сколько бы времени мне ни осталось. — Лукан, я…
Слова испаряются на языке. Любое понятие, которое приходит на ум, кажется недостаточным, неполным — или и то, и другое сразу. Как назвать это чувство, проросшее, словно надежда, посреди выжженной Скверной пустоши? Моё сердце будто сошло с карты всего изведанного и устремилось прямиком в неизведанные земли.
Какое слово для этого подобрать?
Это не любовь. Пока нет… Любовь — это нечто большее. По крайней мере, я так её себе представляю.
Это чувство — как бутон. Возможность. Хрупкая и драгоценная. Когда-нибудь это могло бы стать любовью. Могло бы — после всех извинений, объяснений и прощения с обеих сторон… Наверное, это
— Ты? — Лукан замер в ожидании моей неоконченной мысли.
Сердце щемит. Оно не замирает и не трепещет. Оно просто болит в своей тоске по нему.
Но времени нет. Викарий забирается в карету, Лукан отстраняется и устраивается на сиденье. Дверца закрывается, и со вспышкой Эфиросвета карета дёргается вперёд. Единственный звук — скрежет колёс по гравию.
Викарий наконец прерывает тишину театральным вздохом. — Должен признать, это… разочаровывает. Я столько вложил в вас обоих. — У него тон любящего отца, а не монстра, которым — мы оба знаем — он является.
Я едва не бросаюсь на него. Почти невозможно удержаться и не сомкнуть пальцы на этой его жилистой шее, сжимая до тех пор, пока он не перестанет дышать.
— У вас обоих был такой потенциал. Ты, моя Возрождённая Валора, — его взгляд переходит с меня на Лукана, — и ты. Ты должен был стать моим преемником. Когда бы я вознёсся, ты возглавил бы Крид — мою армию, стал бы моей земной дланью.
— Я лучше умру. — Перед нами тот Лукан, которого я видела в Трибунале. Человек, который презирает викария. Который пять лет прикусывал язык. Который раз за разом играл свою роль, даже когда совершал собственные ходы в тени.
— Это будет устроено. — Викарий улыбается, его глаза блестят безумной жестокостью.
Карета останавливается. Путь от Шпиля Милосердия до Великой часовни недолог. Экипаж ещё не перестал раскачиваться, когда дверца распахивается.
Викарий выходит и протягивает мне руку. — Идём. Пора встретить свою судьбу.
Желание ударить по этой руке становится почти невыносимым.
— Если только тебе больше не дороги их жизни? — зловеще и тихо роняет викарий.
Я оглядываюсь на Лукана: он сидит неподвижно, лицо нечитаемо. Минуту назад он был полон надежды, обещал вытащить нас. Теперь он в такой же ловушке, как и я.
Я вкладываю руку в ладонь викария, борясь с подступающей к горлу желчью. Он помогает мне выйти из кареты, и две шеренги ожидающих куратов ведут нас в Главную часовню Милосердия. Голова идёт кругом: каждая фибра моего тела отвергает то, что грядёт. Отвергает саму мысль о том, что я нахожусь во власти викария Дариуса.
Над землёй часовня технически всего в один этаж, но её крыша дерзко взмывает ввысь — выше четырёх этажей. Каждый остроконечный шпиль пронзает изваяние дракона, чьи пасти застыли в мучительном оскале. Каменные люди в доспехах Рыцарей Милосердия карабкаются по стенам, вскидывают арбалеты и насаживают драконов на копья из резных молний и стали.
— Держать по два кинжала у горла каждого. Если хоть один из них посмотрит не в ту сторону — убить, — инструктирует Рыцарей Милосердия викарий Дариус. Пию, Дазни, Майлу и Эмбер выводят из второй кареты; они следуют позади, пока меня конвоируют мимо двух рядов молящихся куратов на площади перед часовней.
Никогда прежде Главная часовня не была такой пустой. Здесь нет никого, кто бы произносил молитвы. Нет куратов, совершающих обряды. Нет подношений перед статуей Валора.
Солнце на исходе дня сочится сквозь высокие окна, вытягивая длинные багряные полосы на пустых скамьях. Статуя Валора у дальнего алтаря озарена золотым светом; она держит воздетый меч — тот самый, что по легенде станет оружием, которым будет сражён Древний дракон.
— Что ты собираешься со мной сделать? — Ужас делает мой голос тише, чем мне хотелось бы. Я изо всех сил стараюсь сохранить мужество перед этим извращенным человеком. Он нуждается во мне, и я как-нибудь использую это против него — напоминаю я себе.
— Я так долго ждал, когда твоя сила созреет… но больше ждать не могу. Пришло время встретить свою судьбу, и это вовсе не судьба Возрождённой Валоры, — мягко говорит он, похлопывая меня по руке, словно выражая соболезнование. Рыцари Милосердия втекают в зал вместе с пятью пеплорождёнными. Я пытаюсь оглянуться на Лукана, но не нахожу возможности, пока всё внимание викария приковано ко мне одной. — Ты — катализатор, благодаря которому в этот мир вернётся истинный Возрождённый Валора.
Сердце колотится в груди с каждым шагом к алтарю и статуе. Я осознаю: дело не только в солнечном свете — изящный клинок на самом деле сияет Эфиросветом. На нём скрыты сигилы? Внутри него?
Магия танцует в воздухе вокруг него, узловатая и искажённая. Это Эфиросвет, но движется он так, как я никогда раньше не видела. Неестественно.
И тут я это замечаю. Кое-что ещё. Магия, вибрирующая тугими багряными узлами, борющаяся с нитями Эфиросвета. Магия того же оттенка, что драконья кровь, — что сама Скверна.
Эфиротень.
— Ты была выбрана судьбой и направляема мной. — Викарий Дариус отпускает мою руку и поднимается к алтарю. Его пальцы смыкаются на рукояти оружия, и он снимает его. Кажется, Эфир бунтует от его прикосновения. Мне почти чудится его крик. — Жертва редко бывает красивой. Но она всегда необходима.
— Что тебе от меня нужно? — Я удерживаюсь от того, чтобы отступить, пока он спускается с мечом в руках.
Викарий лишь улыбается. — Чтобы ты умерла.
Без предупреждения и колебаний, не проронив больше ни слова, он вонзает клинок мне в живот, пронзая насквозь.
Глава 65
Крик застревает в горле. Клинок режет не только плоть; кажется, он прошивает саму мою первородную суть.
Воздух покидает лёгкие лишь жалким клокотаньем. Я не могу дышать. Не могу даже думать.
Где-то вдалеке слышится глухой крик. Лукан? Расслышать невозможно. Чувство такое, будто меня погрузили глубоко под воду.
Меч пульсирует силой, вибрирующей во внутренних органах. Словно он живой и зарывается ещё глубже — вплетается в само моё естество. Руки тянутся к рукояти, но я не могу за неё ухватиться; она слишком скользкая от моей собственной крови.
Затем земля подо мной вспыхивает светом.
Эфиросвет, золотой и чистый, столь яркий и мощный, что он озаряет весь собор, разлетается рваными разломами прямо из-под моих ног. Он расходится от меня паутиной зазубренных трещин; поначалу они кажутся случайными, пока не начинают соединяться. Пока линии не сливаются, являя собой узор.
— По— По— слов нет. Я всё пытаюсь схватить рукоять, но в руках нет сил. Пальцы неистово дрожат, и всё тело начинает сотрясаться. Единственное, что удерживает меня в вертикальном положении — это клинок.
Голос викария прорезает мой ужас: «У меня ушли годы, чтобы собрать части, необходимые для его повторной активации. Но я это сделал. Величайшее творение Валора, самый величественный сигил артифактора из когда-либо задуманных, станет фундаментом, благодаря которому твоя сила перейдёт ко мне. Ничто не обретается без жертвы». Викарий нависает надо мной ещё мгновение, словно любуясь шедевром. А затем он отпускает клинок и отворачивается, прогуливаясь так непринуждённо, будто я не умираю прямо здесь и комната не залита золотым сиянием Эфира.
Я падаю на колени. Зрение затуманивается, а когда фокус возвращается, я вижу, что он поднялся по ступеням алтаря. Там он ложится перед статуей Валора, и эфирная привязь тянется напрямую от меча, застрявшего в моем теле, к его распростёртой фигуре. На алтаре тоже должен быть какой-то сигил, что-то, связывающее его с мечом… Я бы разобралась в этом, если бы не собиралась прямо сейчас сдохнуть. Раздаются далёкие крики — в точности такие же, какие я слышала у Источника.
Превозмогая боль, всё ещё держа ладонь на окровавленной рукояти меча, я оглядываюсь. Один из Рыцарей Милосердия вопит, схватившись за свой золочёный глаз. Расплавленное золото течёт сквозь его пальцы и рассыпается звездной пылью, не долетая до пола. Это было бы красиво, если бы не было так чудовищно. Со стороны входа доносятся новые вопли агонии.
Пеплорождённые смотрят на это с ужасом. Все, кроме Лукана. Он стоит неподвижно, не сводя с меня глаз, и они сияют, будто подсвеченные собственным Эфиром. Его лицо перекошено от чистого ужаса за меня.
Мои губы приоткрываются, я хочу закричать. Протянуть к нему руки. Но я не могу пошевелиться. Я сейчас умру, и я не хочу умирать одна. Неужели Сайфа чувствовала то же самое в свои последние мгновения, когда я оттолкнула её?