Элис Келлен – Всё, что мы обрели (страница 4)

Ранним зимним утром, когда я позвонила в дверь его дома со слезами на глазах и колотящимся о ребра сердцем, Лэндон сразу же открыл.

– Что случилось? – спросил он, закрывая дверь.

Тревога. Эти симптомы были хорошо мне знакомы. Я тяжело сглотнула.

– Думаю, я ничего не чувствую, Лэндон, думаю…

Я не могла говорить. Он обнял меня, и я спрятала голову у него на груди, подавляя рыдания. Это было очень тяжелое время для меня. Меня пугала мысль о том, что я снова стану пустой, о том, что могу онеметь. Перестать рисовать… От одной лишь мысли о такой перспективе в горле вставал комок. Но с каждым днем эмоций становилось все меньше, и я обнаружила, что встаю каждое утро только потому, что знаю, что должна это сделать. Меня больше не удовлетворяли ни поцелуи незнакомца, ни воспоминания, за которые я цеплялась, когда мне нужно было их нарисовать, излить.

– Тише, Лея. – Лэндон погладил меня по спине.

Я почувствовала легкую дрожь, когда его рука двигалась вверх и вниз. А дальше я не думала – просто позволила себе действовать импульсивно. Я дышала ему в щеку, дрожа от страха, замечая, как хорошо он пахнет, какая мягкая у него кожа… Наши губы соприкоснулись, будто бы естественно. Лэндон покрепче притянул меня к себе, и мы целовались, казалось, целую вечность, не торопясь, просто наслаждаясь поцелуем.

Когда мы начали раздеваться, я почувствовала себя в безопасности. Когда мы опустились на матрас в его спальне, меня охватило чувство комфорта. А ощутив его движения внутри меня, я поняла, что меня любят. Прошло много времени с тех пор, как я испытывала такое, поэтому я прижалась к нему; к его спине, к его дружбе, к его миру, потому что присутствие его рядом было безмятежностью и спокойствием после бури. Через неделю ко мне приехал брат. Мы встретились в тихом кафе, где подавали вкусные сэндвичи с курицей. Заказали два, как обычно, плюс напитки, и тут я увидела, как он потирает затылок и вздыхает.

– Что-то не так? – обеспокоенно спросила я.

– Я… я думаю, что должен тебе сказать.

– Давай. Расскажи мне, что бы там ни было.

– Я снова виделся с Акселем.

Мой желудок сжался, когда прозвучало это имя. Я бы хотела сказать, что оно не вызвало во мне никакой реакции, я бы хотела быть равнодушной к этим пяти звукам, я бы хотела…

– Зачем ты мне это говоришь? – запротестовала я.

– Это справедливо, Лея. Я не хочу, чтобы между нами была ложь. Я даже не планировал этого, просто знаю, что, потусовавшись с Нгуенами на днях, я поехал к ним домой, не думая. Или думая. Потому что с тех пор, как обручился с Бегой, я не могу перестать думать… Она спросила меня о том, кто будет моим шафером, и я… блин…

– Не продолжай. Все в порядке, Оливер.

Он с благодарностью посмотрел на меня. Я понимала, правда понимала.

Я знала, насколько Аксель был важен для моего брата, и я не собиралась вставать между ними, если они хотели что-то вернуть… Но это не означало, что было менее больно. Больно было на протяжении всей трапезы, хотя больше об этом мы не упоминали. Больно было и потом, когда я брела по улице. Боль утихла лишь тогда, когда я дошла до квартиры Лэндона и его руки обхватили меня. Безопасность. Вдали от всего остального. С этого момента мы стали чем-то большим. Я не была уверена в том, что подразумевает это «большее», и не чувствовала себя готовой к тому, чтобы пытаться это выяснить. Мы не были парой, но и просто друзьями не были. Лэндон несколько раз пытался заставить меня поговорить об этом, а я… я просила время.

Когда она появилась, моросил мелкий дождь.

Я потушил сигарету и присел перед ней. Она была очень худой и тяжело дышала. Я не видел ее несколько недель. Она легла на пол террасы, и я нежно погладил ее по спине. Она тихонько застонала, будто от боли.

– Что случилось, красотка?

Раскосые глаза кошки сузились.

Не знаю, как и почему, но я понял ее.

Я понял, что она пришла, чтобы умереть рядом со мной, провести последние минуты своей жизни в моих объятиях.

Мои глаза заслезились при мысли об одиночестве, о том, каким грубым оно может порою быть. Я сел на пол, прислонившись спиной к одной из деревянных балок, и положил ее к себе на колени. Я медленно гладил ее, успокаивая, провожая, пока ее дыхание становилось все тише, будто она засыпала… Мне хотелось так думать. Что это была спокойная смерть.

Я оставался там еще некоторое время, наблюдая за дождем, созерцая темное небо той мягкой ночи. Встал, когда дождь уже перестал моросить. Пошел в дом, порылся в шкафу, где хранились мои инструменты, нашел маленькую лопату. Я копал, копал и вырыл яму гораздо глубже, чем нужно, но не мог перестать копать все дальше. Было уже утро, когда я закончил. Яма заполнилась грязью. С комком в горле я похоронил ее там, а потом засыпал землю обратно.

Пошел домой, встал под душ и закрыл глаза.

Приложил руку к груди.

Мне все еще было трудно дышать.

– Ты плохо выглядишь, – обеспокоенно сказал Джастин.

– Я мало спал. Моя кошка решила, что ей лучше умереть в моем присутствии, чем одной.

– Забавно, что впервые ты называешь это животное своим собственным только после того, как ее не стало, – задумчиво проговорил брат, осушая второй стакан.

Я фыркнул, допил заказанный чай и, неопределенно попрощавшись, вышел из кафе. Пройдя в галерею, некоторое время рассматривал картины, висевшие на стенах, размышляя о тайнах, сокрытых в каждом мазке, о том, как каждая работа выражает мысли, эмоции, что-то человеческое, запечатленное на холсте навсегда. Я сглотнул, задаваясь вопросом о том, почему мне это никогда не удавалось. Вот это вот. Рисование. Оставление частичек себя на холсте.

– Ого, ты сегодня рано, – улыбнулась мне Сэм.

– Давай помогу. – Я взял две сумки в руки и проводил ее в кабинет. Щеки Сэм раскраснелись. Я засмотрелся на стены в этом ее углу, которые почти иронично были заполнены более… любительскими работами. Улыбнулся последнему рисунку, который она повесила рядом с другими: на нем цветными мелками были изображены пять фигур, под которыми можно было прочитать посвящение, написанное неровным детским почерком: «Для самой лучшей мамы в мире».

– Далеко пойдет! – пошутил я, указывая на рисунок.

– Я бы согласилась и на то, чтобы мне дали просто поспать одну ночь больше двух часов подряд.

– Важный момент, о котором нужно подумать, прежде чем не надеть резинку.

– Аксель! – Она расхохоталась и запустила в меня ручкой.

– Домогательства на работе? – Я поднял бровь.

– Ты безнадежен. Давай сосредоточимся. Завтра около десяти я встречаюсь с Уиллом Хиггинсом, чтобы посетить его студию; он говорит, что нам могут показаться интересными некоторые из его новых работ. Надеюсь, что так, потому что последнее, что он сделал… – Она скорчила забавную гримасу.

– Сделай фоток. Хочу это увидеть.

– Не проще будет, если ты пойдешь со мной?

– Я пас. Посетить студию, увидеть все эти картины, терпеть его…

Сэм вздохнула и собрала волосы в пучок.

– Ты самый странный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни.

– И многих ли ты встречала? – спросил я.

– Не слишком. Солнце, ты любишь искусство или ненавидишь?

– Я еще не решил. – Я встал. – Пообедаем вместе чуть позже?

– Конечно. Мне надо кое-что сделать.

Я просмотрел календарь на следующий месяц, работы, которые должны были поступить, и те, которые предстояло выпустить, а также различные художественные ярмарки, которые были запланированы и на которые мы отправили нескольких художников, курируемых нами. Это лучший способ продвижения их работ; это и, конечно, контакты, которые были у Ханса по всей Европе. Через час мы отправились обедать. Сэм часто подробно рассказывала мне о подвигах каждого из трех своих сыновей. Старший учился в школе вместе с моими племянниками, и, похоже, они были хорошими друзьями на поприще все новых и новых шалостей. По словам моего брата Джастина, близнецы унаследовали «плохие гены» в семье, а именно мои.

– В общем, когда я приехала, все трое были по уши в шоколадном сиропе, и я сразу же затолкнула их в ванну, прямо в одежде, чтобы сэкономить время. – Она положила вилку в рот, прожевала и, казалось, стала серьезнее. – А как насчет тебя, Аксель, тебя не искушает идея завести детей? Они были бы очаровательны, с этими твоими маленькими глазками и хмурым лицом…

– Я? Дети? – У меня сдавило в груди.

– Да. Я же не сказала инопланетяне или динозавры!

– А оно-то, думаю, было бы куда вероятнее.

У Сэм была доля «материнского инстинкта» – отдавать и дарить. Часто, проходя мимо, она щипала меня за щеку, ерошила мои волосы или подбегала померить температуру, положив руку мне на лоб, когда у меня болела голова, что стало происходить чаще. Еще она всегда носила с собой огромную сумку, где лежали всякие полезные штуки: салфетки, мятные леденцы от боли в горле, носовые платки, мазь от комариных укусов… Она помешала латте и задумчиво взглянула на меня.

– Ты никогда не был влюблен, Аксель?

Вопрос застал меня врасплох. Вспышкой в голове мелькнула Лея, одна из множества связанных с ней мысленных картинок, что там имелись. Улыбка, наполнявшая ее лицо, ее проницательный взгляд, ощущение ее кожи на моих пальцах…

– Да, очень давно, – хрипло сказал я.

– И что же случилось?

Я неловко пошевелился в кресле.

– Ничего. Так не могло продолжаться, – резюмировал я.