Элис Хоффман – Уроки магии (страница 41)

– Опять эта проклятая лихорадка! – воскликнул Абрахам. – Она тебя не оставляет. – Повернувшись к Марии, он раздраженно сказал: – А я-то думал, ты его вылечила!

– Я каждый раз его лечу – это единственный способ бороться с болезнью. И все же ее проявления возвращаются, к этому надо быть готовым.

– Со мной все в порядке, – заверил их Самуэль. – Могу переночевать в сарае.

Однако Мария настояла, чтобы он занял спальню, предназначенную для Фэйт. Самуэль был огорчен, что Марии пришлось помочь ему подняться по ступеням, но он спросил себя, желал ли он возвращения болезни и даже оказался согласен заплатить эту цену, чтобы вновь почувствовать ее объятия. Все внутри болело, словно кости вновь стали стеклянными. Даже легкое прикосновение вызывало боль, и все же он страстно желал, чтобы Мария его обняла: ведь стекло способно гореть, а не только биться. Оказавшись в постели, Самуэль застонал и повернулся лицом к стене. Он ненавидел себя за эту слабость, но у него не было сил даже на то, чтобы снять обувь.

– Тебе следовало давно вернуться домой, – сказала ему Мария. – Ведь болезнь началась не вчера.

Абрахам имел некоторые основания обвинять ее, но костоломная лихорадка – коварная болезнь, которая таится внутри тела человека. Кажется, что ты прогнал ее, а она неожиданно возвращается вновь. Самуэль обнаружил, что его душу успокаивают вещи Фэйт, которые хранились в ее комнате: одеяло, прошитое синими нитками, кукла, что он смастерил для нее.

– Вот она! – сказал он, довольный, увидев куклу. – Ты ее сберегла.

– Конечно, – ответила Мария. – Ведь ты просил меня об этом.

Она отправилась в свой чулан, где хранились лекарственные травы, за высушенными листьями растения тава-тава, чтобы заварить котелок лечебного чая, а когда вернулась, Самуэль уже спал и во сне разговаривал, на этот раз о казни матери. Осужденные были одеты в мешковину, на рубахах и шляпах нарисованы драконы и языки пламени, на шеи накинуты веревки. Их заставляли нести молитвенные четки, зеленые и желтые свечи. Диаса преследовала чудовищная сцена, которую он видел в детстве, и во снах он вновь и вновь оказывался на площади. Дым, поднимавшийся от охваченных огнем тел, был пропитан кровью и горечью. Самуэль слышал голос матери, звеневший в толпе из тысячи человек.

Мария сняла сапоги Диаса, юркнула в постель и прилегла рядом, прижимая к его лбу компресс, кусок холодной влажной ткани. Засунув руку ему под рубашку, Мария обнаружила, что у Самуэля жар и его сердце раскалено докрасна.

– Не покидай меня, – попросил Самуэль, убежденный, что именно она подлинное лекарство, а не горький чай, который Мария заставляла его пить, и не бульон из рыбьих костей, сваренный для восстановления сил.

Она думала, что он говорит во сне с матерью, пока он не обнял Марию, назвав ее по имени. Поцеловав его один раз, Мария уже не могла остановиться, что было неправильно да и опасно, и она это знала. Она обращалась с призывом к нему и одновременно к наложенному ею заклятию.

– Не говори больше и не вспоминай о любви: это что-то другое – моя жизнь, сплетенная с твоей. Ты дома потому, что болен, а не потому, что любишь меня. Тебе надо уехать как можно быстрее, далеко за моря, где ты будешь в безопасности. Это не реальность, а только греза. Я никогда не буду твоей.

Самуэль Диас пытался сбросить одежду, и Мария помогла ему. Он весь горел, она тоже. Бульон на прикроватном столике подождет, да и весь мир тоже. На улице пошел дождь. Мейден-лейн была тихой и зеленой, но все, что происходило за пределами спальни, не имело значения. Скоро и стеганое одеяло стало для них жарким, и они отбросили его прочь. Город оказался таким маленьким, что уменьшился до размеров одной комнаты. Самуэль не закрывал глаз, желая видеть Марию непрерывно. Мир принадлежал лишь ей. Он вспомнил, как она прыгнула с эшафота и их глаза встретились. Он ждал ее под деревьями, весь сосредоточившись на шевелении своих губ, молящих Бога о том, чтобы веревка достаточно истерлась и джутовые волокна разорвались. Когда это случилось, мир словно родился заново.

«Знаешь ли ты, как сильно я хочу тебя, все еще хочу и буду хотеть всегда?»

В маленькой кровати, в комнате под свесом крыши, Мария сказала Самуэлю, что он не должен ее любить.

– Если желаешь жить, – сказала ему Мария, – ты должен держаться от меня подальше. Поэтому я всегда говорю тебе: «Уйди».

– Это единственная причина?

– По правде говоря, ты очень назойлив.

Они оба рассмеялись.

– Как и ты, – сказал он, обнимая ее.

По мнению Самуэля, то, что они делали, не имело значения. Он уже погиб. Какое проклятие могло быть хуже сожжения его матери в Португалии? Если жизнь его кончена, пусть последним, что он увидит, окажется дождь на оконном стекле, белые оштукатуренные стены, черные волосы Марии, падающие на ее плечи, рассвет над Манхэттеном, небо чистейшего темно-синего цвета, небесная синева, которая означала конец ночи любви.

Старик о них знал. Он нередко забывал, какой сейчас год и в какой он стране, но некоторые проявления жизни были незабываемы и безошибочны. Например, вполне очевидны звуки любви. Абрахам слышал их ночью и радовался, что его сын сумел обрести счастье в этом жестоком мире. А теперь Мария опаздывала на завтрак, и, думая об этом, Абрахам хмыкнул. Он сам спустился по лестнице и теперь сидел за столом. Вдвоем с черной собакой они терпеливо ожидали, когда их накормят, хотя час завтрака давно прошел и в животе у них бурчало. Обычно Мария просыпалась затемно, гораздо раньше Абрахама. Но сегодня солнце уже несколько часов как встало, а старик и волк все еще ждали.

Когда Мария наконец спустилась, на ней было аккуратно застегнутое черное платье. Она потратила некоторое время, чтобы расчесать спутанные волосы и вымыть лицо черным мылом. Выглядела она отдохнувшей, хотя почти не спала.

– Мне показалось, ночью я что-то слышал, – сказал Абрахам. – Очень поздно, когда людям положено спать.

– Вы ничего не слышали, – заверила его Мария, поставив на огонь воду для чая.

Абрахам Диас любил крепкий чай с ломтиком лимона, когда Марии удавалось разыскать этот драгоценный фрукт на рыночных прилавках.

– Я знаю, что слышал. Может быть, теперь Самуэль останется.

Старик всегда ел по утрам бутерброды, которые ему готовила Мария. Киперу дали порцию мяса и костей.

– Не останется.

– Нью-Йорк пошел бы ему на пользу, – настаивал старик. Самуэль Диас стал богатым человеком и легко мог заняться работой иного рода, какой-нибудь вполне законной деятельностью: импортировать ром с Кюрасао, ввозить рулоны шелка из Франции или найти склад с конторой поблизости от Мейден-лейн. – Живи Самуэль здесь, ты бы знала, когда у него приступ лихорадки. Он был бы на твоем попечении.

Мария бросила на Абрахама быстрый взгляд.

– Этого не будет, – заверила она старика, готовя для себя чашку Освобождающего чая, смесь, которая ослабляла хватку любви, действующей на человека, особенно в сочетании с горькими настойками и корнем свежей редьки.

– Его можно убедить, – сказал Абрахам. – Если ты мне поможешь это сделать.

Абрахам Диас считал, что Манхэттен – лучшее место для жизни на суше. Португальские евреи прибыли туда из Бразилии в 1654 году, когда Португалия освободила Бразилию от голландского владычества и принесла с собой инквизицию. Людей, живших изначально в Португалии, приветствовал губернатор Питер Стейвесант[35], который сначала не желал принимать группу из двадцати трех человек без дома и гражданства, пока на него не надавила Голландская Вест-Индская компания в лице первого владельца дома на Мейден-лейн Якоба Барсимона, много лет в ней работавшего.

Разрешения на строительство синагоги новые эмигранты не получили, но мужчины собирались ежедневно; по пятницам Абрахам Диас тоже ходил на эти вечерние сборища в маленьком домике около гавани. В 1655 году евреи-налогоплательщики вложили почти десять процентов стоимости в постройку стены, которая отделяла шедшую вдоль нее Уолл-стрит и весь город от необжитой местности. Евреи, которых вначале считали людьми пришлыми, вскоре уже работали часовщиками, портными, мясниками, поставщиками рома, шоколада и какао. В Манхэттене терпимо относились к чужой вере, и, если ты не раздражал соседей и не привлекал к себе внимания, мог поклоняться любым богам.

– Пусть ваш сын остается тем, кто он есть, – ответила Мария Абрахаму. – Человеком, который живет в море.

– Люди могут меняться, – заверил ее старик.

Сам он собирался приобщиться к земледелию: разводить овощи, что в своем преклонном возрасте расценивал как неожиданное удовольствие.

Мария отправилась к Северной реке в западной части города – купить пикши и трески, чтобы сварить Самуэлю на ужин бульон из рыбных костей для укрепления здоровья. Он лечился уже целый месяц, и состояние его заметно улучшилось. Днем Самуэль сидел вместе с отцом в саду, нежась в тусклых зеленоватых лучах солнца, охотно выслушивая истории, которые Абрахам ему рассказывал уже десятки раз. Он только что помог отцу высадить грядку латука, что Марию несколько встревожило. Зачем Самуэлю беспокоиться об овощах, если его здесь не будет и он не увидит, как они растут?

Мария предполагала, что он должен уехать уже к концу недели. Вдали от нее он окажется в безопасности. «Королева Эстер» давно стояла в доке, деньги у матросов заканчивались, и очень скоро они будут готовы вновь выйти в море. Марии казалось, что она заметила в глазах Самуэля тоску по морскому простору, вольному ветру и прохладному соленому воздуху. Он явно скучал по прежней жизни, когда ему не нужно в назначенное время сидеть за обеденным столом здесь, в Нью-Йорке, где звезды в два раза бледнее, чем на море. Самуэля тянуло в гавань, к Вратам ада[36], где он подолгу смотрел на голубовато-серый Нью-Йорк, город, окруженный водой, которая звала его вдаль вопреки желанию остаться. Широкая Северная река, позднее названная Гудзоном, текла в двух направлениях: морская вода устремлялась к северу, пресная вода – в океан. Эта река никак не могла принять решение, и Самуэль чувствовал это. Он был рожден под знаком воды и сам часто находился в нерешительности: страстно желал покинуть город и одновременно хотел остаться. Марию позабавило, что Самуэль сделал из бумаги кораблик. Каких только развлечений не придумывают моряки, чтобы скоротать долгие часы в море! Мастерят подарки ко Дню святого Валентина из раковин, складывают лодки, журавлей, птичек и рыб из бумаги, рассказывают истории или погружаются в молчание. Когда Мария пустила бумажный кораблик в реку, тот перевернулся сначала на один бок, а потом на другой. Кораблик не уплыл с приливом или отливом, на юг или на север, а продолжал двигаться по кругу, пока Самуэль не вытащил его из воды. Он воспринял это как знак собственной нерешительности. Иногда поутру он упаковывал свою дорожную сумку, а порой не мог представить себе, что когда-нибудь покинет Нью-Йорк.