Элис Хоффман – Уроки магии (страница 37)

Мария не смогла сдержать улыбку, несмотря на всю горечь своего положения.

Да, Диас умел говорить, но теперь задумал нечто совсем другое.

– Я тебе так скажу: тебя станут вешать, но ты не умрешь.

– Ты владеешь волшебством, которое это устроит? – недоверчиво спросила она. – Может быть, ты общаешься непосредственно с Богом?

Сжимая ее руку, просунутую сквозь прутья решетки, Диас заметил черного жука, угнездившегося в древесине и издававшего ужасный стрекочущий звук. Существовало поверье, что этот стрекот отмеряет часы человеческой жизни и нет никакого способа избежать своей участи. Но Диас никогда не слышал о жуке-точильщике. Он наступил на него башмаком и раздавил.

– Что ты сделал? – спросила Мария, ошеломленная тем, что больше не слышит ужасного звука.

– Это всего лишь жук, – пожал плечами Самуэль. – Я его убил.

Такое происходит, когда судьба обреченного на смерть человека меняется. Самуэль Диас не смог спасти мать и сестер, но с тех пор многому научился. Его появление изменило судьбу Марии, и смерть больше не шла за ней по пятам.

– Доверься мне, – попросил Самуэль.

Этот человек тысячу миль вез для нее дерево, а жук больше не терзал душу, и она ответила согласием.

К утру, после того как Диас несколько часов работал лопатой, украденной с поля какого-то фермера, магнолия была высажена в саду Марии. С неба брызгал легкий зеленоватый дождик, и в конце работы руки и ноги Самуэля покрылись черными разводами мокрой грязи. Немного вздремнув, он проснулся перед рассветом и увидел, что на дереве распустились цветы – кремовые звезды на темных кожистых листьях. Приложив голову к серому стволу, Диас услышал, как дерево разговаривает с ним:

– Раньше ты был лишь мальчиком, а теперь стал мужчиной, который понимает, что должен бороться с жестокостью мира.

Самуэль обладал знаниями и навыками моряка, которыми не владеют люди других профессий. Много раз ему удавалось перехитрить злую судьбу, так часто, что линии на его левой руке спутались, – то были судьбы, которых ему удалось избежать. И Самуэль подумал, что, наверное, привез это дерево, чтобы оно говорило не с Марией, а с ним. Оно должно придать ему мужества, напомнив, что он человек, которого ведет по жизни любовь.

Брезжил рассвет. Конечно, то был не день, чтобы умирать, а время возрадоваться красоте мира. Он ехал в темноте сквозь заросшие травой поля к пустынному холму на окраине города, где выстроили виселицу. В кустах пели птицы. На опушке леса Самуэль привязал лошадь к дереву. Трава была влажной, он шел сквозь нее по-моряцки враскачку, все еще не привыкнув, что под ним не океан, а черная земля округа Эссекс. Через плечо была перекинута кожаная сумка в пятнах от соли. Вопреки всему Самуэль улыбался. В сумке лежал предмет, который мог освободить Марию.

На виселицу женщина должна идти босиком. Через город ее проведут закованной в цепи, а на холм поднимут в двуколке, запряженной волами. Вокруг – пастбища для лошадей, лес в этом месте вырублен. Рощи рожковых деревьев будут здесь высажены, когда люди наконец поймут, что только идиоты срубают почти все деревья, кроме немногих, где мальчишки теперь устраиваются в ветвях, ожидая кровавого представления. На Марии была только длинная белая сорочка. Ей было отказано в земных благах и во всякой помощи, потому что вскоре ее ждал небесный суд. Она была признана виновной в колдовстве, в общении с духами, в злодеяниях, совершенных на пользу Сатаны и ради собственной выгоды. Старый судья явился к ней, велев перечислить прегрешения и воспроизвести беседы, которые она вела с дьяволом, но Мария отказалась. Составив отчет для суда, Джон Хаторн попросил дать ему возможность поговорить с ведьмой, и просьба ученого человека из уважаемой семьи была удовлетворена. Джон распорядился, чтобы тюремщик оставил их наедине.

– Ты пришел освободить меня? – спросила Мария.

Она сидела на полу, кровати в камере не было, только шерстяное одеяло, которое принесла ей Лидия Колсон.

– Скажи им то, что они хотят услышать. Признайся в содействии дьяволу. Я помогу тебе отсюда выбраться.

– Как? С помощью фальшивых драгоценностей? – Почему он ведет себя словно совершенно чужой ей человек?

– Я заплачу серебром, и фургон доставит тебя в Бостон или Нью-Йорк. О девочке я позабочусь.

Мария поднялась с пола. Она ощутила, как что-то внутри ее затрепетало под железными цепями.

– Я говорил с женой, – продолжал Хаторн. – Будет правильно, если мы возьмем ребенка и воспитаем как собственную дочь.

– Да, это твой ребенок. Но ты никогда его не получишь.

Он отступил, видя огонь в глазах Марии.

– Тогда, если хочешь, забирай ее с собой, когда уедешь. Но только подпиши признание.

– Я признаю, что была дурочкой, молоденькой девчонкой, которая ничего не понимала. А какие у тебя извинения?

– Ты отказываешься от моей помощи?

– В отличие от тебя, я не лгунья. Мне не в чем сознаваться. Даже в том, кто отец моего ребенка.

Хаторн покачал головой и пожелал, чтобы мир был другим местом. Но он им не был: ни черепах в море, ни дворика с ямайскими яблонями. Он вышел наружу. На лавочке дремал тюремщик. Воздух был прозрачный, небо голубое. У человека не имелось иного выбора, чем жить в дарованном ему мире.

– Приступайте к работе, – сказал Хаторн тюремщику и пошел к себе домой, на Вашингтон-стрит, где черные листья падали до тех пор, пока на ветвях не осталось ни одного.

Когда Марию вели по улице, Хаторн закрылся в своем кабинете, не желая смотреть, как она проходит мимо, но Руфь Гарднер Хаторн вышла во двор и стояла у забора. Она не понимала, почему ее глаза горели при виде Марии, почему лицо было мокро от слез. Руфи хотелось выйти со двора за калитку и вообще покинуть навсегда свою нынешнюю жизнь. Марии велели не поднимать глаз, но она все же встретилась взглядом с Руфью, которая, хотя и не имела своего голоса, никак не участвовала ни в происшедшем, ни в том, что случится, ощущала груз вины. Возможно, потому, что у них была одинаковая с Марией линия любви до центра их левых ладоней, она менялась только с середины ладоней, где линии расходились.

Джон Хаторн продрог до костей и вышел из дома, чтобы погреться в лучах солнечного света. И тогда он увидел, что глаза жены полны слез.

– Ты должен забрать ребенка, – сказала она.

Никогда раньше она не говорила с ним в таком тоне. Возможно, эта девочка – их бремя. Кивнув, Джон вышел из сада на улицу, но прежде, чем сообщить Марте Чейз о своем решении, направился на Холм висельников, чтобы с молитвенником в руках в последние минуты жизни отдать Марии дань милосердия.

Для Марии дорога на склон холма, как и было задумано, оказалась долгой, трудной и болезненной, столь же тяжкой, как и приговор за колдовство. Ноги приговоренной кровоточили, в своей сорочке, прозрачной, как ночная рубашка, она не была защищена от колючек и кустов ежевики. Все это время Мария думала о Фэйт. «Моя дорогая. Я записала уроки, которые тебе следует выучить, в синюю тетрадь». Она сообщила Диасу, куда ее спрятала – в стену тюремной камеры и где он сможет разыскать ее гримуар – в ящике комода в ее доме, если задуманный им план не сработает. «Мне не придется делать это, – заверил он. – Ты сама будешь здесь и отдашь ей эти книги».

– Но если… – сказала она.

– Все, что ты захочешь, – обещал он ей.

Мария не верила в счастливое будущее для женщин, которые не соблюдают правила, установленные в этом мире. Она сама выросла без матери, и теперь то же уготовано ее дочери. Мария надеялась, что сегодня Марта не выпустит Фэйт из дома и закроет ставни, а когда будет ее вспоминать, скажет, что она любила дочь. Мария рассчитывала, что Марта откроет дверь Самуэлю Диасу, который согласился взять Фэйт, воспитать ее как собственную дочь, если это потребуется, и показать ей далекие заморские страны.

Когда они шли через выгон, где убили Кадин, в воздухе появились стрижи. Мария сосредоточила внимание на траве и теплоте солнца, гревшего ее плечи. Когда они пришли на холм, там уже собралась толпа горожан – не шумная, дикая толпа, а торжественное скопление людей, словно собравшихся на церковную службу; и в самом деле, среди них встречались те, кто держал в руках псалтырь. Констеблям поручили провести церемонию повешения. Старшему из них уже приходилось участвовать в подобной процедуре, а младшему по имени Эллери – нет, и он был болен с самого утра, пришел на место экзекуции поздно и готовился в спешке. Конструкция была простой, виселицу построили на скорую руку, без ступенек к эшафоту. На помост Марию поднял тюремщик в толстых перчатках, чтобы не подвергнуться риску быть заколдованным, – говорили, что даже смотреть на нее опасно.

Был в этом риск или нет, но люди не отводили от Марии Оуэнс глаз. Большинство женщин, которые обращались к ней за помощью, остались дома, отказавшись присутствовать на казни, – некоторые боялись, что их как-то свяжут с Марией, другие были не в состоянии вынести такое ужасное злодеяние, и все же среди публики присутствовали женщины, которые испытывали к ней благодарность. Так, пришла Энн Хэтч, изо всех сил старавшаяся не плакать, утратившая в тот день веру если не в Бога, то в человечество и в судей, которые видели зло там, где его не было.

Стояла прекрасная погода, можно было забыть о зимних вьюгах, мир был свеж и зелен. Приговоренную спросили, хочет ли она, чтобы ей завязали глаза, но она отстранила повязку рукой. Мария вспомнила, что, когда глядела в черное зеркало, не увидела там, что ее жизнь окончится в веревочной петле. Собрались судьи, чтобы проследить, как будет исполнена их воля. Воздух был неподвижен, эхом отдавались крики стрижей, перекликались вороны, внезапно налетевшие целой стаей, они собрались, как делают это всегда, когда одной из них угрожает опасность.