Элинор Портер – Трилогия о мисс Билли (страница 66)
Естественно, вооружившись этим знанием, пережив несколько пустых дней и бессонных ночей, Бертрам быстро придумал версию, которая стала казаться ему истинной.
Теперь он все понимал. Музыка победила. Билли и Аркрайт поняли, что любят друг друга. Днем после оперетты они встретились, и между ними произошла сцена – несомненно, Аркрайт объяснился в любви. Это и была тайна, которую Билли не могла раскрыть. Билли, разумеется – разумеется, потому что она слишком честная, – отослала его прочь. Разве ее рука уже не была обещана другому? Именно поэтому она не могла помочь Аркрайту сейчас (при этой мысли Бертрама охватила агония). С тех самых пор Аркрайт не бывал у Билли. Но девушка обнаружила, что ее сердце осталось с ним, отсюда и тень на лице, и тревога, и волнение при каждом упоминании его имени.
Бертрама совсем не удивило, что Билли оставалась верна ему и не разорвала помолвку. В этом вся Билли. Бертрам еще не забыл, как меньше года назад та же самая Билли утверждала, что навсегда останется верна Уильяму, поскольку глупая ошибка заставила ее пообещать, что она выйдет за него замуж – она полагала, что таково его заветное желание. Бертрам помнил ее лицо в те долгие летние дни, когда ее сердце медленно разбивалось на куски, и полагал, что видит то же самое и сейчас.
Выставка Богемной десятки открывалась для избранных гостей вечером двадцатого марта. Бертрам Хеншоу выставлял там только одну работу – портрет мисс Маргарет Уинтроп, на который были устремлены все взгляды и который столько значил для него.
Сама мисс Уинтроп была в Бостоне, и в начале марта Бертрам должен был наносить последние штрихи, но, к сожалению, именно в начале марта он был занят, выдумывая новую правду, и это плохо сочеталось с работой.
Эта новая правда оказалась ревнивым созданием, не терпящим соперников.
Перед глазами у него стояли ужасные видения, а разум был наполнен жуткими мыслями. Новая правда закрыла модель покрывалом страха, заставила его руки дрожать, а кисть – набирать не ту краску.
Бертрам видел эту правду и видел печальные результаты ее присутствия. Он отчаянно сражался с ней, но она выросла и набралась сил. Ее невозможно было выгнать. Она каким-то образом даже оправдывала свое присутствие, то и дело напоминая ему: «А какая, собственно, разница? Какое тебе дело до всего этого, если Билли для тебя потеряна?»
Художник твердо говорил себе, что должен работать, и он боролся, пытаясь не обращать внимания на мысли и видения, пытаясь отбросить покрывало страха и рисовать твердой рукой.
И он работал. Иногда работа казалась ему достойной, а иногда он целый час стирал с холста то, что нанес на него за час до этого. Иногда ускользающее выражение лица Маргарет Уинтроп почти удавалось нанести на холст. Он так ясно его видел, что на какое-то мгновение почти – но не совсем – отгонял от себя новую правду. А потом это неуловимое выражение на лице породистой модели казалось всего лишь блуждающим болотным огоньком и отказывалось оставаться на месте хотя бы мгновение. Художник понимал, что его работа встанет в одном ряду с работами Андерсона и Фулема.
И все же, без сомнений, портрет был близок к завершению. Двадцатого марта он будет выставлен. Это Бертрам знал точно.
Глава XXVIII
Билли делает ход
Для Билли первые двадцать дней марта были не столь трагичны, как для Бертрама, но все же назвать их счастливыми тоже было нельзя. Она тревожилась из-за странностей в поведении Бертрама, которые не могла точно описать, жалела Аркрайта и постоянно обдумывала свое прошлое поведение, чтобы понять, нет ли здесь ее вины. Нельзя отрицать и то, что она скучала по компании Аркрайта, по его музыке, очарованию и вдохновению. И не так-то легко ей было придумать удовлетворительные ответы, когда тетя Ханна, Уильям и Бертрам спрашивали ее, где же Мэри Джейн.
Даже музыка не успокаивала ее в эти дни. Она ничего не писала. В ее сердце не осталось песен, которые стоило бы перенести за бумагу.
Новые слова, которые принес ей Аркрайт, даже не обсуждались. Она отложила их вместе с рукописью готовой песни, которую, к счастью, не успела отправить издателям. Билли собиралась отправить их одновременно. Теперь она очень этому радовалась. Только раз после последнего визита Аркрайта она попробовала спеть эту песню, но остановилась после второй строчки.
Значение, вложенное Акрайтом в эти слова, вдруг стало для нее очевидным, и она немедленно закопала эту рукопись в горе нот в своем кабинете. А она еще хотела спеть эту песню Бертраму!
Аркрайт один раз написал Билли – вежливую и мужественную записку, над которой она расплакалась. Он еще раз просил ее не винить себя и выражал надежду, что в будущем у него хватит сил иногда навещать ее, если она позволит, и возобновить совместное музицирование, но сейчас он не видит для себя иного пути, кроме как не видеться с ней. Он подписался «Михаэль Джеремайя Аркрайт», и для Билли это было печальнее всего – для всегда веселого «М. Дж.» эта подпись казалась слишком безнадежной и грустной.
А вот с Алисой Грегори Билли встречалась часто. Билли и тетя Ханна очень подружились с семейством Грегори еще со времен их длительного визита в Гнездо. Жизнерадостная увечная дама, осторожно перемещающаяся со своими костылями, с первого дня завоевала все сердца, а Алису полюбили разве что самую малость меньше, после того как царившее в Гнезде дружелюбие растопило ее холодную сдержанность.
Билли редко говорила с Алисой Грегори об Аркрайте. Она больше не пыталась играть роль Купидона. Цель, над которой она так трудилась, была разрушена рукой самого Аркрайта, но все же сохранила слабые признаки жизни – по крайней мере, Билли тайком восторжествовала, когда Алиса Грегори как-то упомянула, что Аркрайт накануне нанес им визит.
– Он принес нам новости из нашего бывшего дома, – торопливо объяснила она Билли. – Он получил письмо от матери и решил, что оно может быть интересно и нам.
– Конечно, – сказала Билли, тщательно следя, чтобы не выдать свой восторг, но надеясь, что Алиса продолжит разговор на эту тему.
Но Алиса больше ничего не сказала, и Билли так и не узнала, какие новости сообщил Аркрайт. Впрочем, она подозревала, что они касались отца Алисы – точнее, очень на это надеялась, поскольку плохих новостей о нем Аркрайт рассказывать бы не стал.
Билли нашла новый дом для Грегори. Поначалу они решительно отказывались и говорили, что предпочтут остаться на прежнем месте, но потом приняли ее совет с благодарностью. Семья из Южного Бостона, которую Билли приглашала к себе на две недели год назад, переехала в город и сняла квартиру в Саут-Энде. У них было две лишние комнаты, и они сказали Билли, что хотели бы их сдавать, если бы только нашли людей, с которыми могли бы жить в столь тесном соседстве. Билли немедленно вспомнила о Грегори. Семья очень обрадовалась, и Грегори обрадовались ничуть не меньше, узнав, что за сумму, очень несильно превышающую ту, что они платили сейчас, они получат куда более приятный дом и к тому же помогут двум молодым людям, пытающимся свести концы с концами. Так что переезд свершился ко всеобщей радости. Услышав об этом, Бертрам сказал Билли:
– Похоже, это тот случай, когда торт покрыт глазурью с двух сторон.
– Глупости! Это просто бизнес, – рассмеялась Билли.
– И новые ученики, которых ты нашла мисс Алисе, тоже?
– Конечно, – решительно сказала Билли, а потом рассмеялась. – Господи! Если бы Алиса Грегори подумала, что здесь замешано что-то еще, она бы немедленно отказалась от всех учеников и нынче же вечером принялась бы перетаскивать мебель в те жалкие комнаты, откуда только что уехала.
Бертрам улыбнулся, но улыбка оказалась мимолетной, следом ее немедленно сменила угрюмая тоска, которую Билли так часто замечала в последнее время.
Билли очень беспокоилась за Бертрама. Он совсем перестал походить на себя: мало говорил, а если и говорил, то не было прежних шуток и эксцентричности. Он был очень добр к ней и бросался выполнять всякое ее желание, но то и дело она ловила на себе печально-вопросительный взгляд – и это пугало ее. Она все пыталась понять, что за вопрос он не осмеливается задать ей, он касается ее или его самого. А потом возможная разгадка тайны обрушилась на нее со страшной силой. Возможно, он обнаружил, что все его друзья были правы, говоря, что он не может полюбить девушку не как модель.
Билли решительно отогнала эту мысль прочь.
Даже думать так недостойно и несправедливо по отношению к Бертраму. Она убеждала себя, что его беспокоит только портрет мисс Уинтроп. Она знала, что это для него очень важно.
Он признавался ей, что порой боится утратить мастерство. Как будто этого одного мало, чтобы заставить художника грустить!
Но не успела Билли дойти в своих рассуждениях до этой мысли, как в них появился новый аргумент. Ее собственная ревность, которой она всем сердцем стыдилась, но с которой никак не могла справиться. Ревность к красивой женщине с красивым именем (не какая-нибудь Билли), портрет, которой требовал столько времени, сил и сеансов. А если Бертрам понял, что любит ее? Что, если именно поэтому его рука утратила мастерство? Потому что он, любя другую, связан с Билли?
Эту мысль Билли тоже отбросила как недостойную. Но обе мысли, возникнув одновременно, проложили себе дорогу и в дальнейшем возникали все чаще и чаще. Шли дни, и Бертрам страдал все сильнее и сильнее, и Билли все сложнее было держать эти мысли при себе и не позволять подозрениям превратиться в безнадежную уверенность.