Элинор Портер – Трилогия о мисс Билли (страница 107)
Бертрам слушал с вежливым интересом. Он говорил себе, что ему на самом деле интересно. Конечно, ему интересен собственный ребенок! Но при этом он продолжал ходить по комнате, пока наконец не остановился у окна, еще не задернутого занавеской.
– Билли! – вдруг воскликнул он. – Посмотри, какая луна! Давай немного погуляем? Как влюбленные! Пойдем!
– Я не могу! – воскликнула Билли, вскакивая. – Я бы очень хотела, но не могу, – торопливо добавила она, увидев разочарование на лице мужа, – но я отпустила Делию. Вообще у нее сегодня не выходной, но я сказала, что могу сама присмотреть за ребенком. Так что мне надо идти наверх прямо сейчас, она уже уходит. Милый, ты можешь пойти погулять. Это пойдет тебе на пользу. А потом ты вернешься и все мне расскажешь, только тихо, чтобы не разбудить ребенка, – закончила она, нежно поцеловала мужа и убежала.
Проведя пять минут в печальном одиночестве, Бертрам надел пальто и шляпу и вышел на прогулку, понимая, что она все равно его не обрадует.
Бертрам Хеншоу знал, что былая летняя ревность цепко держала его в своих лапах. Ему было стыдно за себя, но он ничего не мог с этим поделать. Ему нужна была Билли. Он хотел с ней разговаривать. Хотел рассказывать ей о новом заказе на портрет, который только что получил, хотел узнать ее мнение о совсем новом «Лице девушки», которое он готовил к мартовской выставке «Богемной десятки».
Он хотел это сделать, но какой в этом был бы толк? Она, конечно, выслушает, но он уже по выражению ее лица поймет, что на самом деле она не думает о его словах. Бертрам готов был держать пари на свою лучшую картину, что при первой же паузе в разговоре она начнет рассказывать о новом зубе ребенка или его очередной игрушке. Конечно, ему нравилось слушать о сыне, и, конечно, он страшно им гордился, но ему бы хотелось, чтобы Билли иногда разговаривала о чем-то другом. Даже самая прекрасная мелодия в мире, если слушать ее денно и нощно, покажется мукой.
И Билли нужно разговаривать о чем-то другом! Бертрам-младший хоть и был совершенно чудесным младенцем, но мир не вращался вокруг него. Другие люди, например их друзья, имели право ожидать, что их обстоятельства и мнения тоже будут приняты во внимание. Но Билли совсем обо всем забыла. Неважно, о чем шла речь, о новом романе или о поездке в Европу, Билли неизбежно сводила разговор к книжке с картинками или длительном путешествии в парк.
Если бы вопрос не был так серьезен, его бы даже веселили способы, какими все возможные вопросы переводились на ребенка. Иногда наедине с Билли он заговаривал о самых необычных и отвлеченных вещах, просто чтобы посмотреть, существует ли тема, которая не имеет никакого отношения к детской. Пока он не нашел ни одной.
Но это вовсе не было смешно, это было страшно. Может быть, счастье родительства, которое он предвкушал как вершину своего существования, окажется трагедией, которая рано или поздно разрушит его семейное счастье? Это невозможно. Этого не должно быть. Он должен проявить терпение и подождать. Билли его любит. Он в этом уверен. Постепенно эта одержимость материнством, которая наступила так внезапно, отступит. Она вспомнит, что у мужа тоже есть права и потребности. Она снова станет ему другом, снова одарит его любовью и сочувствием. А пока у него есть работа. Он может посвятить себя ей. И какое счастье, что у него в жизни есть что-то подобное.
Дойдя в своих размышлениях до этого момента, Бертрам завернул за угол и столкнулся с человеком, который весело воскликнул.
– Клянусь Юпитером, это же Берти Хеншоу! Разве же это не удачно? Я всего два дня как вернулся из веселого Парижа!
– Сивер! Неужели это вы? Я вас не узнал, – голос и рукопожатие Бертрама оказались на удивление сердечны. Этого бы не случилось, если бы он не чувствовал себя таким обиженным и одиноким. В прежние времена он очень любил Боба Сивера. Тот тоже был художником, и они всегда отлично проводили время. Но Сивер и его компания были излишне богемны на вкус Уильяма, и Билли, поселившись в доме, тоже возражала против «этого ужасного Сивера». В глубине души Бертрам знал, что их возражения небеспочвенны, так что какое-то время он избегал Сивера. Последние несколько лет этот человек, к облегчению Бертрама, провел за границей. Но сегодня улыбка и дружелюбие Сивера вдруг показались ему лучом солнца в дождливый день, а Бертрам ненавидел дождливые дни. Сейчас ему казалось, что дождь шел не меньше недели.
– Да, я чувствую себя здесь чужим, – согласился Сивер. – Но знаете, что я вам скажу? Старый добрый Бостон по-прежнему хорош. Пойдемте! Мне как раз не хватало кого-то вроде вас. Я собираюсь в наше прежнее местечко. Составите мне компанию, старый друг?
Бертрам покачал головой.
– Боюсь, что сегодня не получится, – вздохнул он. Жест и слова не оставляли простора для толкований, но в голосе было недовольство маленького мальчика, которого загоняли домой солнечным вечером.
– Конечно получится! Пойдемте! Будут все наши: Григгс, Бебе, Джек Дженкис, Тулли! Вы тоже там нужны.
– Джек Дженкис? Он здесь? – заинтересовался Бертрам.
– Конечно! Он вчера приехал из Нью-Йорка. Молодец Дженкинс! Вернулся из Парижа весь в медалях.
– Да, я слышал. Не видел его четыре года.
– Тем более стоит повидаться сегодня.
– Нет, – с очевидной неохотой ответил Бертрам, – уже девять часов и…
– Девять часов! – улыбнулся Сивер. – С каких пор вас это волнует? Я помню времена, Берти, когда вы возвращались домой в девять утра! Что же… Ах да, я помню. Я встречал в Берлине одного вашего друга, некого Аркрайта, и надо сказать, он отменно поет! Скоро вы о нем услышите. Он сказал мне, что вы остепенились, завели сына и наследника, семейный очаг, миленькую женушку и все такое прочее. Но разве, Берти, она вас вовсе не отпускает из дома?
– Ерунда, Сивер! – вспыхнул Бертрам.
– Тогда почему бы не пойти со мной? Если вы хотите увидеть Дженкинса, то нужно пойти, ведь завтра он возвращается в Нью-Йорк.
Бертрам колебался еще минуту, потом решительно сказал:
– Правда? Тогда мне стоит пойти. Не хочу пропустить его приезд.
– Отлично! – воскликнул его компаньон. – Сигару?
– С удовольствием.
И если подбородок Бертрама был задран чуть выше, чем обычно, и шагал он более решительно, это полностью объяснялось его мыслями.
Конечно, он поступил разумно, и у него было право так поступить. Вообще-то это было почти обязательно, особенно после язвительной насмешки Сивера. Как будто Билли не захотела бы, чтобы он хорошо провел время! Разве понравилось бы ей предстать в глазах его друзей сварливой женой, которая никуда не отпускает мужа?! Конечно, в этом конкретном случае ее могло не обрадовать присутствие Сивера, но даже она бы не обратила на это внимание, потому что его привлекло общество Дженкинса, а вовсе не Сивера. Да и Бертрам больше не был несмышленым мальчишкой. Он мужчина, который способен о себе позаботиться. И разве Билли не сказала ему хорошо провести время без нее, раз уж она должна оставаться с ребенком? Он, конечно, позвонит ей и скажет, что повстречал старых друзей и задержится, так что она не будет волноваться.
Таким образом, все решив, Бертрам с удовольствием отдал свое безраздельное внимание Сиверу, который как раз пустился в повествование о выставке, которую он видел в Париже.
Глава XXVI
Призраки, которые пришли за Бертрамом
Октябрь выдался неожиданно мягким, и примерно в середине месяца Бертрам после долгих уговоров Билли поехал к друзьям в горный лагерь в Адирондак на неделю. Он вернулся злым и мрачным – и со сломанной рукой.
– Бертрам! И опять правая, как и в прошлый раз, – заплакала Билли.
– Конечно, – ответил Бертрам, напрасно пытаясь казаться веселым, – не люблю изменять своим привычкам, знаешь ли.
– Но как так вышло, дорогой?
– Провалился в дурацкую яму, скрытую кустами. Да и какая разница, Билли? Это случилось, и от этого никуда не деться.
– Да, милый, ты прав, – посочувствовала ему Билли, – не буду донимать тебя вопросами. Нужно радоваться, что ничего очень страшного не случилось. Да, ты некоторое время не сможешь рисовать, но мы потерпим. Зато у нас с ребенком появится шанс завладеть твоим вниманием безраздельно, и мы будем очень этому рады.
– Да, конечно, – вздохнул Бертрам так рассеянно, что Билли вознегодовала.
– Как мне нравится ваш энтузиазм, сэр, – нахмурилась она. – По-моему, вы не цените счастье, которое вам выпало! Ты вообще слышал, что я сказала? Что ты сможешь проводить все время с ребенком и со мной?
Бертрам рассмеялся и нежно поцеловал жену.
– Конечно, милая, я ценю свое счастье, особенно если учесть, что это ты и ребенок, но… – фразу довершил только его печальный взгляд, устремленный на сломанную руку.
– Я знаю, милый, я все понимаю, – прошептала Билли, мгновенно ставшая воплощением нежности.
Бертраму было непросто в последующие дни. Ему снова пришлось принимать помощь в мелочах, а он этого терпеть не мог. Он снова мог только читать или слоняться по мастерской и глазеть на полузаконченное «Лицо девушки». Иногда, когда зрелище, представавшее его глазам, доводило его до отчаяния, он брал кисть и пытался рисовать левой рукой, но полудюжины неловких, неудачных штрихов обычно хватало, чтобы заставить его сердито отбросить кисть. Он ничего не умел делать левой рукой и постоянно твердил себе это.