Элина Витина – Развод. Расплата за обман (страница 46)

— Мы тоже уже выехали, — сообщаю ему отключаясь.

— Что находится на Сурикова? — с надеждой откликается Мира.

— Мой детский кошмар, — роняю угрюмо. — Мой личный дом с призраками.

Глава 66

Я думала, что знаю, что такое ужас и страх. Что прошла свою дорогу, полную кошмаров, до конца, и ничего уже не осталась должна этому миру, выдержав испытания до конца.

Но сегодняшний день хлестко бьет меня по лицу, показывая в очередной раз: от нас зависит далеко не все, и не стоит надеяться, что можно откупиться лишь единожды, чтобы дальше жить «долго и счастливо».

Сейчас внутри меня все превратилось в вечную мерзлоту: я ощущаю мерзкий холод в желудке, сердце, в кончиках пальцев, и никак не могу согреться. С неба валит проклятый снег. Город, еще вчера казавшийся мне по-новогоднему чистым и убранным, сегодня вызывает ощущение замкнутого, серого лабиринта, полного опасностей.

И единственное, что заставляет меня оставаться хоть немного еще в себе — это горячая ладонь Марка, сжимающая мои ледяные пальцы.

— С ним будет все в порядке, — говорит он, стараясь заразить своим оптимизмом, но я так боюсь за Колю, что не способна нормально думать.

Господи, как мы смогли проглядеть в его матери, что она не просто не свыклась с утратой до сих пор, — она серьезно больна. И помощь ей нужна соответствующая, и уж никак доверять ребенка нельзя.

Нужно было нанимать врачей, проводить освидетельствование и отправлять ее на лечение, где ей оказали бы помощь.

А я должна была оградить своего сына от его сумасшедшей бабушки и, видит бог, я пыталась это сделать, как могла. Но никак не рассчитывала, что она выкрадет Колю, прямо под нашим носом, и ее сумасшествие откажется сильнее, чем боязнь навредить такому маленькому и важному человеку.

Мы едем с Марком в нарушении всех правил по городу, снег летит из-под колес градом в разные стороны. Я вижу, как муж крепко сжимает оплетку руля, до того, что костяшки становятся белыми — белыми.

Мое первое желание, — крикнуть ему в лицо, что это все твоя мать, что каждая наша проблема тянется и тянется с твоей стороны, от изрезанного сердца нашего сына, до помешанной старой женщины, что выкрала ребенка, не взирая на то, что ему нельзя, все это нельзя.

Нервничать, долго плакать, мерзнуть, голодать. Находиться так далеко от меня.

Все эти чувства рвут меня изнутри, и я истекаю болью и отчаянием, не позволяя себе даже думать, что будет если…

Потому что нельзя даже мысли допускать о том, что свекровь способна еще больше усугубить ситуацию и сделать что-то с Колей плохое.

Но потом я снова смотрю на своего мужа и вдруг вижу его.

Иначе.

Вижу маленьким мальчиком, которому не хватило любви. В жизни которого произошла такая большая трагедия, похоронившая живьем собственную мать.

Она насильно ампутировала себя от всей семьи, закрывшись в собственном горе, маринуясь в страданиях и не находя выхода.

И с ней медленно умирала вся семья, и пока она оплакивала мертвого ребенка, страдал он — живой, родной. Первенец, и так уже привыкший, что весь мир безраздельно крутится вокруг него, просто потому, что его любят, потому что он родился первым.

А потом вдруг резко Марк не стал нужен никому.

Особенно — той главной женщине, которая родила его.

И эти мысли заставляют почувствовать весь тот ужас, когда он услышал приговор нашему сыну, выпущенный из уст врачей. Темный, давно похороненный ужас всплыл из прошлого, снова пытаясь отобрать самое родное и важное — на этот раз меня.

Я прекрасно понимаю, что пока сын не родился, Марк даже не осознавал, как сможет любить Колю. Как меняется с ног на голову весь мир, едва ты только заглядываешь в глаза своего новорожденного ребенка, и забываешь, как умел жить раньше напрочь.

Мне становится так горько за мужа, что я протягиваю руку и сжимаю его плечо, крепко.

— Мы найдем его, детка. С ним все в порядке будет, — он пытается успокоить меня, но не знает, что это я пытаюсь показать ему: я рядом, муж.

Я не брошу тебя, не отвернусь, я останусь рядом и мы вместе заберем нашего сына домой.

Я не позволю твоей матери затянуть тебя на дно ада, в котором она живет уже который десяток лет.

В этот раз мы не будем с тобой по разные стороны: я уже знаю, как это больно, точно приходится отрезать себе руку, наживую, без анестезии.

Страх никуда не уходит, мои материнские инстинкты вопят, как воздушная тревога.

Но я больше не одна.

По навигатору нужная улица совсем недалеко, буквально в тридцати минутах езды, что по московским меркам всего ничего.

Но кто бы знал, боже мой, кто бы знал, какими долгими оказываются эти полчаса. Я успеваю сгрызть все губы до кровавых корок, вглядываясь в разгулявшуюся метель, накрывшую город. Мы едва видим сигналы впереди движущихся машин, и я прошу господа бога и святого Николая не оставлять моего сына одного в этом безумии.

— Доехали.

Мы бросаем машину кое-как, взгромоздив темный джип на поребрики. Я вижу впереди машина Рава, сквозь метель, сощурив глаза, замечаю Арса и Виолу, бегущих к нам навстречу. На автомате отмечаю, что они держатся за руки, и когда Ви чуть не падает, понимаю по ее залепленным снегом джинсам на коленях, что это не в первый раз.

— В доме свет включен на первом этаже, я уже позвал ребят, — докладывает четко Рав, но Марк его перебивает:

— Я пойду туда один, — и видя, что друг хочет возразить, отчаянно мотает головой, — она моя мать, понимаешь? А там мой сын.

Но для меня преград нет, и я заявляю:

— Я с тобой, — и так до боли сжимаю его горячие пальцы своей рукой, что становится больно. Соболевский смотрит на меня одно мгновение, в течение которого я думаю — ну давай же, Марк. Сегодня я смогла, я выбрала тебя, я сделала такой огромный шаг на встречу, я прыгнула через пропасть к тебе. Не отталкивай меня назад, я упаду и уже не смогу найти сил подняться.

Он словно считывает это по моему лицу, и, кивнув, говорит:

— Идем.

И мы идем, идем к большому темному дому, который проглядывает сквозь снежную бурю, как огромное черное пятно, огороженное от нас высоким щетинистым забором.

Там, где-то в глубине этого мрачного логова сумасшедшей старухи спрятан главный человек в нашей жизни.

И я голыми руками готова растерзать всякого, кто встанет на моем пути, чтобы забрать Колю домой.

Глава 67

Дом моего детства — темная громада, высокий забор, лысые деревья, все запорошенное снегом. На нечищенных дорожках не видно ни следа, и я иду, утопая в снегу по самые щиколотки, ощущая, что обувь, рассчитанная только на передвижение в машине, не спасает от холода.

Но мне жарко, невыносимо, внутри грудной клетки раскаленное железо вместо сердца, оно бурлит лавой, разбегаясь по сосудам, добавляя какой-то бешеной неуправляемой силы, что заставляет двигаться мое тело шаг за шагом.

Я иду и веду за руку свою жену, в решительном молчании, хотя хотел бы сейчас проделать этот путь сам.

Потому что там впереди — моя мать.

Сломленная горем, настолько, что стала совсем чужой и неуправляемой, настолько, что позволила своему помутнению отнять самое ценное, что есть у меня.

О, как зол я сейчас на себя. На отца, на то, что мы не смогли вовремя остановить это безумие и не дать ей зайти за грань. Мы виноваты в сложившемся ничуть не меньше, чем мать.

Ввожу пароль на кодовом замке, толкаю калитку, прилагая силы. Сердце стучит так гулко, а вот остальных звуков я не слышу.

Мне, черт возьми, страшно.

Что мы не успели, пока я рыскал по соседним улицам и искал своего ребенка, тратил драгоценное время снова не на то.

Ругаю себя, что поехал в офис, слушал Таню, а не был там, где должен был — рядом со своей семьей.

Вот бы переиграть все сейчас, открутить назад, чтобы сделать все правильно, но у меня нет маховика времени и даже долбаной волшебной палочки. Никто не осуществит мое единственное желание — чтобы сын был жив и здоров, кроме меня.

Я сам себе творец своей реальности.

— А что, если…

Мира дрожит так сильно, что зуб не попадает на зуб, и не понятно, нервы или холод тому виной, или все разом.

— С ним все в порядке, — в который раз заверяю, но верить своим словам не выходит. Я не знаю своей матери.

Мира еще крепче сжимает мою руку, когда мы оказываемся на крыльце. Дверь дома моего детства, места, где меня любили, где я был самым важным и нужным. Я помню первые годы своей жизни, даже в самом маленьком возрасте, помню рядом отца и маму, и столько хороших моментов в саду позади дома. Яблони, что цвели весной буйным цветом, сиреневый куст, кучу цветов, — мы никогда не использовали сад как огород, отец умел зарабатывать и содержать семью, пусть это были не огромные деньги, но всего было в достатке. У меня были лучшие игрушки, велосипед, компьютер, позже — телефон одним из первых.

Только все это закончилось, когда не стало Владика, и на каждое счастливое воспоминание, как в страшной сказке, наложилась трагедия, как темный отпечаток.

И жить в этом доме стало невмоготу, возвращаться сюда — словно нырять в темный омут с головой, туда, где дна не видно и шансов выплыть почти нет.