Элина Витина – Развод. Расплата за обман (страница 34)

Казалось бы, когда Марк снова появился в моей жизни, все должно было стать легче. Но выходит лишь запутаннее, я чувствую неуверенность, кажусь себе плохой мамой — я себя не слышу, понимаю я вдруг. Рядом с Марком и его матерью я просто задвигаю свои эмоции и чувства на задний план.

— Ты, наверное, никогда меня не простишь.

Марк подходит ближе, его большая широкая ладонь касается спины сына, и я не знаю, кому он задает свой вопрос: мне или Коле.

Конечно, я никогда не расскажу сыну, что произошло тогда между нами, чтобы не очернять перед ним Марка.

Но и ответить на эту фразу мне нечего. Я и сама не знаю. Пока внутри меня — звенящая пустота, как бывает после громкого взрыва, когда кажется, что нет больше ни единого звука.

— Знаешь, — говорю я медленно, — мне тогда казалось, что я и вправду умерла. Я же любила тебя, Марк, до потери сознания. Я хотела не просто ребенка, я хотела его от тебя. И все эти неудачные попытки, они словно делали меня хуже перед тобой, — я вижу, как он пытается перебить меня, чтобы доказать обратное, но лишь отчаянно машу головой, — может, так и не было, но это мои чувства, понимаешь? И они были именно такими. А потом две полоски на тестах, на всех этих миллионах тестов. И я полюбила его уже в тот самый момент, когда он был всего лишь парой клеток. И заполонил собой весь свет. Я по-прежнему любила тебя, так же сильно. И мне казалось, что невозможно представить еще что-то большее, что может уместиться в сердце, как будто у любви есть размеры и рамки. Но он был частью меня, важной, ценной. И я хотела, чтобы ты любил его так же, как и меня. Тогда у тебя никогда не встал бы вопрос выбора между мной и Колей.

Из моих глаз катятся слезы, я уже не могу их контролировать, и грудная клетка вздымается часто-часто. Коля, прижатый к груди, смотрит на меня внимательно, будто понимает каждое слово, и все это ему не нравится, — брови насуплены, нижняя губа обиженно оттопырена.

— Детка, если бы ты знала, как я ненавижу себя за эти слова. Я отдал бы все на свете, чтобы изменить тот день, — Марк закрывает лицо ладонями и голос его звучит глухо. — Я бы ни за что не пошел запивать алкоголем свои «ущербные гены», не напился до такой степени, что хотел наказать и тебя, и еще больше себя. Этот случай в клубе… никогда, ни до, ни после, я тебе не изменял и не делал ничего такого, что могло причинить тебе боль, клянусь. Ты можешь мне верить или нет, но так оно и есть.

Коля хнычет жалобно, и Соболевский просит у меня сына на руки.

Я не хочу отдавать Колю никому, он так важен и нужен мне сейчас, как будто только так, держа его возле груди, я могу компенсировать произошедшее. Но я сдаюсь. Сыну нужен отец.

Марк берет его осторожно, и пока его руки заняты Колей, я вижу, как из уголка левого глаза у мужа течет слеза. Крупная, прочерчивающая дорожку по его красивому лицу.

— Прости меня, сын. Как я рад, что твоя мама оказалась такой сильной и решительной. Она смогла, а я не смог. Я обещаю тебе быть самым лучшим для тебя отцом, я всегда буду на твоей стороне. Я буду бороться за тебя, буду опорой и поддержкой, буду принимать твой выбор и любить тебя. Тебя и твою маму. Все для вас сделаю.

Я не выдерживаю, отворачиваясь. Это признание такое пронзительное и искреннее, оно ложится заплаткой на рваные раны, успокаивая и примиряя с действительностью. Я верю Соболевскому. Верю, что так же неистово, как он любил меня, он будет любить нашего сына. И готов на все ради нас. Поэтому, внезапно, понимаю, что сейчас готова у него попросить.

— Марк, — ловлю его взгляд, — я не хочу, чтобы твоя мама приходила помогать. И не готова, чтобы ты сидел дома рядом со мной. Но я знаю человека, который смог бы мне помочь с Колей. Я жила с ней, когда была беременной, на съемной квартире. Найди мне Виолу.

Глава 49

И так мне хорошо становится от мысли, что скоро я снова смогу поговорить со своей неожиданной подругой.

Подумать только, раньше у меня было столько друзей и подружек, в институтские годы — большая компания, и казалось, общаться мы будем вечно. Когда так много общего, никакие преграды не страшат.

Только с окончанием института времени стало все меньше, а уж когда в моей жизни появился Марк, все остальное вообще перестало иметь значение.

Все свободное время хотелось проводить с ним, и как-то так сложилось, что он оттеснил собой на второй план вообще весь мир.

Конечно, мы общались с его друзьями, с их женами и подругами — например, у Равиля жена чудесная, но близки мы не стали.

Могли вместе накрыть стол, когда собирались в гостях друг у друга, даже как-то раз на море съездили всей шумной компанией вместе с их детьми.

Только все это было не то.

Не могла я никому позвонить среди ночи или поплакать на плече, да и не нуждалась. А сейчас нуждаюсь.

День проходит спокойно.

Когда мы с Колей наедине, я четко понимаю, что он хочет. И от этого становится тепло.

Мы лежим с ним на большом диване в гостиной, я читаю детскую книжку, изображая голосом то маму — медведицу, то маленького медвежонка, и Коля слушает внимательно, иногда даже замирает, складывая ротик буквой «о».

И тогда мое сердце млеет от счастья, и я забываю обо всем, и даже шрам на его груди под распашонкой кажется чем-то уже естественным и родным.

— Мама тебя так любит, — говорю шепотом, — больше всего на свете, Коленька.

За день я успеваю и отдохнуть, и приготовить ужин — по привычке говорю «нам», хотя ем я одна, а ему все достается в молоке.

И даже на улицу мы выходим ненадолго, постоять у фонаря, пока мягкий и пушистый белый снег медленно осыпается на защиту коляски.

— Новый год уже скоро, — говорю вслух, — елку поставим. Если врач разрешит, то большую и живую. Чтобы дома пахло смолой и мандаринами, и иголки колко пружинили под рукой.

Говорю и улыбаюсь, вспоминая, что на наш первый Новый год в этой квартире Марк притащил огромную сосну, настолько большую, что макушка изгибалась под потолком в смешной крючок, а вместо звезды мы привязали на нее бантик.

А потом еще до самого лета то тут, то там находили иголки по всему дому, в самых неожиданных местах.

От этих мыслей светло и грустно одновременно, но я не позволяю себе впадать в режим «ностальгички» — главное, что здесь и сейчас.

Стряхнув варежкой пушистый снег с накидки, мы возвращаемся домой. За заботами время проходит быстро, и когда я смотрю на часы, то вижу, что время уже восемь.

Обычно Марк уже давно дома к этому моменту, — ему нравится купать на ночь Колю. Сегодня эту процедуру мы проходим вдвоем, без Соболевского.

И что-то внутри меня расползается сначала темным ядовитым пятном, а потом все больше и больше заполняет собой пространство.

Почему он так долго на работе? Случилось что-то плохое? Или… наоборот?

При мысли о Тане все внутри жжет кислотой, я вспоминаю ее шлюшье лицо и повадки, которые она не особо-то от меня и таит.

А еще запах духов, осевший на рубашке Марка, как личная печать этой мерзкой юристки.

Слова мужа о том, что он никогда не изменял мне, уже не кажутся такими правдивыми, и не спасают вовсе от черных мыслей, клубящихся в голове.

Я на автомате переодеваю сына, кормлю, вглядываясь в его темные длинные реснички, когда он медленно засыпает на груди.

Но все это время глаз не свожу с часов, прислушиваюсь к каждому шороху в квартире.

Я могу легко остановить это безумие, стоит только позвонить Марку, и спросить, где он. На следящий день после потери телефона он купил мне новый, с другой симкартой — и на всю записную книжку только один номер, что я знаю наизусть. Его.

А сейчас я больше всего на свете боюсь, что телефон Марка будет недоступен, как тогда, и уже ничего больше не сможет остановить эту удушающую горечь.

Пока незнание — мое спасение, и я могу дорисовывать в фантазиях что угодно.

Уложив сына в кокон, располагаюсь на кровати, но сон не идет. Таращусь в натяжной потолок над головой, перебирая наш сегодняшний горький разговор, и думаю. О том, не смогла ли своими словами спровоцировать Соболевского и отправить его в объятия Тани?

Ну нет, он взрослый мужчина и сам ответственен за свои слова и поступки. И если он и решился на что-то эдакое, то и виноват в этом сам.

Внутри все дрожит, непрошенные слезы копятся в уголках глаз, и я заворачиваюсь в одеяло, как в спасительный кокон.

Темнота нашептывает мне фантазии одна хуже другой, и когда я буквально доведена до пика, встаю, нашаривая в сумерках свой новый мобильный.

Муж давно не был в сети, я вижу это по мессенджерам. Еще несколько секунд грызу губы, разглядывая экран.

Раньше на заставке моего старого телефона была наша совместная фотография, сделанная на свадьбе кого-то из родственников Марка. Мы счастливо улыбались в кадр, обнимаюсь крепко.

Потом она сменилась на кадр с ножками Коли — острые треугольники пяток, россыпь бисерин ногтей, складки.

А сейчас ничего, стандартная заставка — я беру его только изредка, чтобы в очередной раз запечатлеть беззубую улыбку сына.

— Папа не может снова нас предать, — убеждаю себя и, глубоко вдохнув, нажимаю на вызов.

Гудки идут, сердце пляшет в такт, тарабаня о грудную клетку, но Марк не отвечает.

И тогда я отшвыриваю в сторону телефон, будто это он виноват во всех наших проблемах, и накинув на плечи халат, бреду в полумраке на кухню.