Элина Файзуллина – Дагмара (страница 12)

Всхлипнув, я выпалила:

– Ее Императорское Величество заверила, что у тебя со временем появится фаворитка, и даже не одна.

Саша захохотал во все горло, чем немало удивил меня, затем обхватил мое лицо обеими руками, притянул к себе и медленно произнес: «Моя дорогая Минни, я совсем не похож на своего отца, я никогда не стану скитаться в поисках любви там, где ее быть не может. Моих искренних чувств, верности и заботы будешь удостоена только ты. Я не склонен к беспутству и непостоянству чувств. Согласившись вручить мне свое сердце, ты можешь быть вовеки покойна о том, что никогда не будешь преданной». Он четко проговаривал каждое слово, вероятно, в надежде, что они крепко отпечатаются в моем сердце, и я никогда более не усомнюсь в беспорочности нашего брака. От его речи я вмиг повеселела, откинула все сомнения и придвинулась в объятия жениха. Он долго, долго целовал меня по всему лицу, а я смеялась от возникавшей при этом щекотки. Этой краткой, но весьма трогательной беседой я осталась удовлетворена настолько, что за всю семейную жизнь более никогда не усомнилась в верности своего суженого, ни физической, ни духовной.

Брат Фредерик чувствовал себя крайне неуютно при российском дворе, где, хоть и старались говорить на понятном нам французском и немецком, все же часто забывались и переходили на родной язык. Русская кухня тоже не пришлась по вкусу моему привередливому братцу, зато я весьма высоко оценила ее особенности.

– Я хочу скорее уехать отсюда, Дагмара, – признался он спустя неделю пребывания в российской столице.

– Ты должен остаться хотя бы до свадьбы! Что подумают о нашей семье, если ты так внезапно уедешь?

– Тебе есть дело до того, что о нас подумают?

– Ты меня удивляешь, Фредди. Репутация – наше все! О невесте цесаревича не должны ходить неблагонадежные слухи.

– Не понимаю, как могут подумать плохо о тебе, если уеду я?

– Если мой брат уедет, не отгостив положенного срока, люди решат, что в нашей семье отношения недостаточно крепки, а значит, и я не могу похвастаться семейственностью, которую от меня здесь так ждут. Чтобы добиться расположения новых родственников и народа, я должна демонстрировать безупречность во всем. Поддержи же меня!

– Меня всегда раздражала твоя чопорность.

Фредерик закатил глаза, но пообещал больше не беспокоить меня разговорами о своем отъезде. Ждать ему оставалось ни много ни мало три недели, которые он все же достойно выдержал, ни разу не дав уличить себя в унынии.

Время до дня бракосочетания действительно не спешило. Невозможность в полной мере насладиться компанией жениха действовала угнетающе. Нас можно было охарактеризовать как два горячих сердца, страстно желавших друг друга, но не имеющих возможности уединиться. Зимний был полон людей. Наверное, не было в этом здании квадратного метра, лишенного человеческого существа. По крайней мере, мне ни разу такое место не попалось на глаза, иначе бы я им непременно захотела воспользоваться, дабы побыть наедине с возлюбленным хотя бы пять минут.

Ко мне пришло осознание того, что домашнюю безмятежность, царившую в дорогом Бернсторфе, мне более не обрести. В императорском дворце вообще не любили тишину, спокойствие им было чуждо, здесь принято было поддерживать атмосферу официозности даже в те моменты, когда семейство отдыхало и не принимало посторонних. Свет в коридорах не выключался даже на ночь, а лакеи стояли, не шелохнувшись, на расстоянии метра друг от друга в любом коридоре, в том числе парковом.

Я, как и Фредди, чувствовала себя неуютно на новом месте. Отчасти от того, что императрица всерьез решила взять надо мной шефство, и теперь каждый мой день проходил в ее светлейшем обществе. Ей казалось, что я не готова к исполнению обязанностей жены наследника трона: «ваших манер недостаточно, и этикетом вы владеете неважно», – поделилась своими наблюдениями будущая свекровь. Она посчитала необходимым самой выбрать для меня фрейлин из списков придворных дам. Свою придирчивость она, разумеется, считала заботой обо мне.

Императрица не была озлобленным человеком, хотя основания стать придирчивой у нее однозначно были. Она была строгой и во всех желала видеть чрезвычайную дисциплинированность, не только лишь в светской жизни окружавших ее людей, но и в неформальных контактах. Она обожала выпавшую на ее долю власть, которая, однако, ограничивалась стенами дворца, хотя, справедливости ради, нельзя не отметить, что работу персонала она организовывала мастерски правильно и четко. Слуги боялись ее больше, чем всех остальных господ и старались избегать, а уж если все же случалось им столкнуться с хозяйкой, то не выслушать в свой адрес череду критики, чаще всего незаслуженной, не удавалось. Супруг и дети тоже стремились как можно реже попадаться ей на глаза, ведь и им доставалось от властной жены и матери. Однажды за обеденным столом, на глазах у всей семьи и нескольких приглашенных гостей, императрица отругала младшего сына за посаженное на брюки пятно. Униженный мальчик даже не смог покинуть столовую, ему этого запретили.

Мне общение с ней давалось также нелегко, часто она расстраивала меня своими нападками и поучениями в самых разных вопросах, вплоть до тех, которые касались нашей с будущим супругом спальни, что, конечно, выражало у меня глубокое недовольство.

– Дагмара, вам следует употреблять уксус натощак, ваше лицо недостаточно бледное, – как-то сказала она во время прогулки.

– Чтобы добиться бледности, я ем толченый мел.

– Видно, ваш способ не слишком хорошо работает.

Она не терпела тех, кто осмеливался перечить ей. Настроения у нее почти никогда не было, на эмоции она была холодна, а в глазах читалось напряжение даже в моменты спокойствия. Мое отношение к Марии Александровне изменилось, когда Саша разъяснил мне причины её нелегкого характера и попросил не принимать все близко к сердцу.

– Такой уж у Мама́ темперамент, ничего не поделать. Она часто гневается, ее мысли и чувства излишне прямолинейны, это заставляет людей вести себя с ней осторожно, ведь ее так легко вывести из равновесия. Она не осознает, что может ранить кого-то своими словами или действиями, но у нее доброе сердце, правда. Она была замечательной воспитательницей, никому другому не доверяла нас, ее детей, сама занималась нами и тщательно следила за тем, чтобы учителя просвещали нас прилежно. Мама́ привила нам глубокую христианскую веру, следила, чтобы мы не пропускали службы. Я твердо убежден, что только строгость Мама́ сделала нас с братьями и Мари дисциплинированными и ответственными. Моя душка, Минни, пожалуйста постарайся полюбить ее.

– Я люблю ее, Саша, по той простой причине, что она твоя мать. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новой семье. Русские сильно отличаются от датчан, мне пока сложно адаптироваться, но я очень стараюсь.

– Ты скоро привыкнешь. Знаешь, Мама́ ведь тоже когда-то была в твоем положении, она была юной гессенской принцессой, которая очаровала отца. Вообрази, ей было всего четырнадцать. Он говорил, что влюбился в нее, как только увидел. Бабушка категорически не желала благословлять их брак, потому что говорили, что Мама́ была рождена от прелюбодеяния ее матери.

– Надо же! – не смогла сдержать эмоций я.

– Я в это не верю, Мама́ и сама отрицает свое скандальное происхождение. В любом случае, это не имеет значения. Отец настоял на союзе с нею, и бабушка сдалась. Надо ли говорить, что свекровь ее недолюбливала всю жизнь? Мама́ была энергичной, самоотверженной императрицей до того, как заболела. Врачи поставили ей приговор – чахотка. Болезнь плачевно повлияла на нее, она очень ослабла, постарела внешне, стала все больше времени проводить заграницей, петербургский климат ей совершенно не подходит, болезнь тут обостряется. После нашей свадьбы она уедет в Крым до самой весны. Ты останешься в столице полноправной и единственной хозяйкой, сможешь поступать так, как захочешь, душа моя.

Александр позволил себе легонько поцеловать меня в лоб, прежде чем уйти по делам. «Жду-не дождусь, когда ты станешь моей женой», – шепнул он при этом.

За пару недель до свадьбы я торжественно сменила веру и имя. Меня нарекли Марией Феодоровной в честь иконы Феодоровской Божьей Матери. Отныне я стала часто бывать в церкви, полюбив православие и проникнувшись им всем сердцем. Молиться мы всегда ходили с императрицей вдвоем, мужчины не сопровождали нас, так как государственные дела требовали их постоянного участия. В тот же день я впервые была официально представлена к высочайшему Двору. Для этого в императорской резиденции был дан прием, на котором собрался весь высший свет русской аристократии.

Затем последовал день бракосочетания, который я помню весьма туманно. Мы с женихом сильно волновались, потому оба запомнили мало из происходящего. Рано утром из Петропавловской крепости послышались пушечные залпы, обнародовавшие весть о начале празднования царской свадьбы. Платье для меня было сшито из серебряной парчи на заказ сотней мастериц из салона модельера мсье Ворта, дизайн я продумала сама, взяв за основу русский сарафан. Мне хотелось угодить жениху, он питал особую любовь ко всему традиционно русскому. Перед выходом Мария Александровна позаботилась о румянце у меня на щеках, приложив к ним куски холодного сырого мяса. Несмотря на мой скептицизм, хитрость эта помогла, и скулы мои приобрели красивый розовый цвет. Императрица возложила мне на голову бриллиантовую корону, заявив, что теперь она по праву принадлежит мне. Во время венчания Фредерик держал над моей головой венец. Почти все европейские монаршие семьи присутствовали на церемонии, в том числе моя дорогая Александра с супругом. После официальной части мероприятия гости были приглашены на обед в Зимний, где позже, вечером, также состоялся грандиозный бал, на котором выступали баядерки и казачий хор.