Элин Вейр – Искажение (страница 5)

— Я и не двигаюсь.

— Софья, вы стоите одной ногой в другом помещении.

Я посмотрела вниз. Он был прав.

— Технически вторая нога совершенно неподвижна.

— Ваше стремление к точности когда-нибудь доведёт меня до седины.

— Не преувеличивайте. Вам пойдёт.

Его взгляд обещал отдельный разговор. Почему-то эта перспектива уже не пугала так, как в первый день.

Мы спорили часто. Воронцов требовал расчёта, я доверяла ощущению; он строил контуры заранее, я видела выход там, где схема утверждала, что стены сплошные. Но постепенно я поняла: он никогда не пытался сделать мой дар удобным. Он учил меня оставаться собой внутри силы, которая легко могла решить за меня, куда идти и что соединять.

Я всё чаще замечала, что правила Академии, расписание и дисциплина существовали не отдельно от обычной жизни, а вплетались в неё так плотно, что одно невозможно было отделить от другого. Коридоры Академии жили собственным ритмом: где-то хлопали двери аудиторий, где-то спорили над конспектами, из лабораторий тянуло озоном и травяными настоями, а над лестницами лениво плавали служебные огни. На этом фоне мои тревоги казались почти нелепыми - до тех пор, пока очередная мелочь не напоминала о Софьино желание докопаться до закрытых правил. Я старалась запоминать такие мелочи. Отец когда-то говорил, что крупная ложь редко выдаёт себя сама; обычно её губит маленькая деталь, которую сочли неважной. Теперь эта привычка стала для меня почти способом дышать. Я наблюдала за лицами, паузами, слишком быстрыми ответами и тем, как магия меняла вкус воздуха рядом с запечатанными дверями. И чем внимательнее смотрела, тем меньше верила в случайности.

- Ты опять думаешь так громко, что у меня голова болит, - заметил Роман, поравнявшись со мной.

- Это новый вид магического восприятия?

- Нет. У тебя просто лицо человека, который уже придумал три нарушения устава и выбирает самое эффектное.

- Клевета. Я выбираю самое безопасное.

- Для кого?

Я задумалась.

- Не усложняй вопросами.

Роман рассмеялся, но почти сразу посерьёзнел. Мы ещё могли шутить, и именно это удерживало происходящее в границах нормальности. Я не хотела превращать друзей в участников чужой старой истории, однако они упрямо отказывались оставаться в стороне. В их присутствии правила Академии, расписание и дисциплина переставали быть декорацией и становились нашей общей жизнью - с завтраками на бегу, спором за место у окна, конспектами, наказаниями и разговорами после отбоя. Возможно, поэтому мысль о Софьино желание докопаться до закрытых правил пугала сильнее: теперь мне было что терять.

Андрей Волков действовал иначе. Выпускник кафедры переходов объяснял сложное так, будто рассказывал дорожную историю, и не считал незнание преступлением. Никита же вообще редко давал советы, зато умел вовремя спросить: «Ты сейчас действительно этого хочешь или просто не умеешь отступать?» Иногда этот вопрос раздражал сильнее любой ректорской лекции.

Вечером мы собрались в старой оранжерее. Стёкла дрожали от ветра, на железной печке грелся чайник, а на столе лежали записи, карты и слишком много булочек, чтобы совещание можно было считать официальным. Мы перебивали друг друга, спорили, смеялись и возвращались к фактам. Именно в такие минуты я особенно ясно понимала: расследование перестало быть моим. Оно стало нашим.

Магия отозвалась раньше, чем я успела осмыслить происходящее. Жар собрался в правой ладони, холод - в левой, и на короткое мгновение между ними возникла тонкая прозрачная грань. Раньше две стихии просто мешали друг другу: огонь пытался растопить лёд, лёд душил пламя, а я оказывалась посредине их бесконечной семейной ссоры. Теперь между ними появлялось что-то третье - пустое место, складка, едва заметная ошибка в расстоянии. Я медленно разжала пальцы, заставляя обе силы отступить. Именно такие эпизоды делали Софьино желание докопаться до закрытых правил слишком реальной, чтобы отмахнуться от неё. В учебниках утверждалось, что конфликтующие источники требуют раздельного контроля. Ни один учебник не объяснял, почему пространство вокруг меня иногда начинало вести себя так, будто огонь и лёд были не противниками, а двумя ключами от одного замка.

Ночью дверь в умывальную выводит её к запечатанной лестнице. На камне выцарапана фамилия, которую она носила до поступления: РАЗУМОВСКАЯ. После этого день уже нельзя было вернуть к нормальному состоянию. Я стояла среди друзей и чувствовала, как две стихии под кожей впервые не спорят, а ждут моего решения. Самым тревожным было не то, что очередная тайна стала ближе. Самым тревожным было ощущение, что тайна тоже сделала шаг навстречу.

Позже, когда коридоры опустели, я задержалась у окна переходной башни. В современном мире за серебряной аркой была другая ночь — электрическая, шумная, полная машин и стеклянных зданий. Здесь тикали механические часы, по лестнице проходил ночной смотритель с магическим фонарём, а камень хранил следы поколений студентов. Два мира. Два набора правил. Я всё чаще думала, что моя жизнь почему-то строится из пар вещей, которые не должны сочетаться.

Я всё чаще замечала, что правила Академии, расписание и дисциплина существовали не отдельно от обычной жизни, а вплетались в неё так плотно, что одно невозможно было отделить от другого. Коридоры Академии жили собственным ритмом: где-то хлопали двери аудиторий, где-то спорили над конспектами, из лабораторий тянуло озоном и травяными настоями, а над лестницами лениво плавали служебные огни. На этом фоне мои тревоги казались почти нелепыми - до тех пор, пока очередная мелочь не напоминала о Софьино желание докопаться до закрытых правил. Я старалась запоминать такие мелочи. Отец когда-то говорил, что крупная ложь редко выдаёт себя сама; обычно её губит маленькая деталь, которую сочли неважной. Теперь эта привычка стала для меня почти способом дышать. Я наблюдала за лицами, паузами, слишком быстрыми ответами и тем, как магия меняла вкус воздуха рядом с запечатанными дверями. И чем внимательнее смотрела, тем меньше верила в случайности.

— Вы опять думаете слишком громко, — сказал Максим за спиной.

— Это новый дисциплинарный проступок?

— Пока нет. Но Совет наверняка способен его придумать.

Он встал рядом, не касаясь меня. Между нами оставалось ровно столько пространства, сколько требовали здравый смысл, его должность и обстоятельства. И всё же молчание рядом с ним давно перестало быть неловким.

Я всё чаще замечала, что правила Академии, расписание и дисциплина существовали не отдельно от обычной жизни, а вплетались в неё так плотно, что одно невозможно было отделить от другого. Коридоры Академии жили собственным ритмом: где-то хлопали двери аудиторий, где-то спорили над конспектами, из лабораторий тянуло озоном и травяными настоями, а над лестницами лениво плавали служебные огни. На этом фоне мои тревоги казались почти нелепыми - до тех пор, пока очередная мелочь не напоминала о Софьино желание докопаться до закрытых правил. Я старалась запоминать такие мелочи. Отец когда-то говорил, что крупная ложь редко выдаёт себя сама; обычно её губит маленькая деталь, которую сочли неважной. Теперь эта привычка стала для меня почти способом дышать. Я наблюдала за лицами, паузами, слишком быстрыми ответами и тем, как магия меняла вкус воздуха рядом с запечатанными дверями. И чем внимательнее смотрела, тем меньше верила в случайности.

— Вы мне не доверяете, — сказала я.

— Неправда. Я не доверяю вашей привычке считать себя расходным материалом. Это разные вещи.

Магия отозвалась раньше, чем я успела осмыслить происходящее. Жар собрался в правой ладони, холод - в левой, и на короткое мгновение между ними возникла тонкая прозрачная грань. Раньше две стихии просто мешали друг другу: огонь пытался растопить лёд, лёд душил пламя, а я оказывалась посредине их бесконечной семейной ссоры. Теперь между ними появлялось что-то третье - пустое место, складка, едва заметная ошибка в расстоянии. Я медленно разжала пальцы, заставляя обе силы отступить. Именно такие эпизоды делали Софьино желание докопаться до закрытых правил слишком реальной, чтобы отмахнуться от неё. В учебниках утверждалось, что конфликтующие источники требуют раздельного контроля. Ни один учебник не объяснял, почему пространство вокруг меня иногда начинало вести себя так, будто огонь и лёд были не противниками, а двумя ключами от одного замка.

Позже, когда шум дня стих, я вернулась мыслями к разговору. В Академии удивительным образом всегда находилось место двум противоположным вещам: торжественным портретам прежних ректоров и студенческим надписям на подоконниках, строгим формулам и заклинаниям, которые срывались из-за одного неверного вдоха, вековым традициям и Переходу в мир электрического света. Наверное, поэтому правила Академии, расписание и дисциплина казались здесь естественными. Ненормальным было другое - слишком многие взрослые знали о Софьино желание докопаться до закрытых правил и предпочитали говорить половинами фраз. Я ненавидела половины. Половина правды часто опаснее прямой лжи, потому что заставляет человека самостоятельно достроить недостающее и поверить уже собственным выводам. Я решила не делать им такого подарка. Если мне собирались сообщать прошлое кусками, я найду остальные куски сама.