Элин Альто – Трещины и гвозди (страница 46)
С улыбкой повторяет ядовитым полушепотом:
– Ты жалкий, Мартин Лайл.
А потом она целует его.
Целует так крепко, чтобы загорелись губы. Чтобы в новом адреналиновом приходе все тело свело судорогой, а в грудной клетке случился настоящий взрыв.
Чтобы Мартин Лайл пошатнулся и больше не смог найти точку опоры, потому что Адрия выбьет из-под его ног землю, заставит признать, что он слаб. Что у него не хватит сил сопротивляться.
Она бесстыдно впивается в его губы и чувствует, как быстро Мартин сдается. Как его руки тянутся к ней. Как пальцы путаются в одежде. Как ладони сжимают ее талию, не желая отпускать. До яростной боли Роудс смыкает зубы на его губах, и Мартин не сопротивляется – Адрия знает, что сегодня уже не найдет никакого сопротивления.
Поэтому рычит ему в губы, пока где-то далеко на фоне все еще воет сирена:
– Раздевайся.
И Мартин Лайл слушается, наспех стягивая кофту, чтобы вернуться к болезненному поцелую, почувствовать ту боль, которую дарит ему Адрия взамен на собственную власть. Она улыбается. Посмеивается, когда Мартин склоняется к ее шее, оставляя горючие жадные поцелуи. Она откидывает голову, позволяя этим поцелуям случиться – не потому, что так хочет он, а потому, что так хочет она.
Она и раньше хотела этого, но если раньше внутри нее кипело так много страхов и злости, то сейчас внутри лишь адреналин и злорадное наслаждение.
Все рубежи пройдены, больше нечего терять.
И Адрия больно стягивает волосы Мартина меж пальцев, буквально отрывает его от себя, а потом отталкивает. Но только чтобы показать, что может. Быстро скидывая на землю куртку, она притягивает парня назад, позволяя вернуться, позволяя жадно вгрызаться в ее тело так, будто ничего другого у Мартина Лайла уже не осталось.
Возможно, у самой Адрии не осталось и этого. После того как ее тело стало достоянием общественности, она больше не чувствует, что это тело принадлежит ей. Не знает, почему это тело нужно ограничивать или прятать.
Не знает, почему она не может заняться с Мартином Лайлом грязным сексом в грязном проулке. Если захочет этого сама.
И она хочет. Оседая вдоль кирпичной стены на холодный асфальт вместе с Мартином, Адри чувствует одновременно так много и так мало. Слышит, как все еще визжит вдалеке сирена, как колени больно упираются в шершавый асфальт, как руки и губы Лайла беспрепятственно шарят по ее телу в тщетной попытке насытиться прикосновениями и поцелуями, но они оба знают, что ему нужно другое – боль, которую способна подарить Адрия. Напомнить, что Мартин Лайл тоже чокнулся. И если гореть Адрии, то он сгорит вместе с ней.
И они горят. Горят судорожно, горят с болью в темноте городского проулка, горят, как люди, которым уже нечего терять.
Глава 34
Адрия закидывает ногу на ногу, упираясь боком в металлическую поверхность стола, и неотрывно смотрит в угол комнаты. Оттуда широкоплечий охранник встречает ее испытующий взгляд суровой сосредоточенностью, выдвигая массивный подбородок вперед с немым вопросом – чего уставилась? Их переглядывания продолжаются уже несколько минут, и Адрия не намерена сдаваться. Но когда железная дверь в комнату распахивается со звоном замков и на пороге возникает силуэт в оранжевой робе в сопровождении еще одного силуэта в сером, охранник неосознанно отводит взгляд. Адрия торжествующе ухмыляется, и только убедившись, что широкоплечий осознал свое поражение, оборачивается к матери.
Дебра Гарднер на свой манер обворожительно улыбается всем в комнате и никому конкретно. От одного ее вида Адрии уже хочется закатить глаза, но она сдерживается, склоняет голову, оглядывая мать с показной небрежностью.
– Милая, ты пришла.
– Я всегда прихожу, – отсекает резко Адри, но спустя паузу решает продолжить: – Как будто у меня есть выбор.
– Не будь ко мне жестока. – Дебра усаживается напротив и по привычке поправляет оранжевую робу, которая на удивление до ужасного ей идет. – Ты же знаешь, я так жду наших свиданий.
– Не верю, – кисло произносит Адрия, выпрямляясь.
Она откидывается на спинку стула и нервно теребит край кожаной юбки. Не хочет выдавать нервозности, которая преследует ее по пятам весь путь от дома до тюрьмы, но получается сомнительно. Если говорить точно, нервозность преследует ее с момента столкновения с Мартином в переулке и усиливается после, когда она встречается с ним вновь, почти досконально повторяя сценарий первой ночи. Только во вторую их встречу, неделю спустя, не воет сирена, их не ищут копы, и никто не рискует быть задержанным. Зато во вторую ночь судорожно вибрирует ее телефон, когда Аманда набирает племяннице девять раз подряд. «Я думала, с тобой что-то случилось», – говорит тетя после. Адрия в ответ лишь смазанно улыбается: «Со мной постоянно что-то случается». Аманда верит, но почему все это «случается», они не обсуждают. Аманда не глупа и догадывается, что к разбитому стеклу в баре Адрия имеет прямое отношение, только не желает знать подробностей, чтобы не обрекать племянницу на последствия.
Дебра принимается рассказывать, как обстоят дела у нее в тюрьме. Как Джессика Саймон, которая сидит в соседней камере за разбой, преследует Дебру издевками и настраивает против нее остальных. Как Дебра, конечно же, не готовая к прямому столкновению, догадывается, что Джессике нужно не так уж много – всего лишь сигареты. Джессика, не последняя в тюрьме женщина, имеет право требовать. И Дебре удается договориться с охранником, чтобы тот добыл сигарет. А потом снова и снова. Как итог – Джессика остается довольна небольшим подношением, а Дебра, как почти и всегда, избегает незавидной участи. Они с Джессикой Саймон даже начинают общаться, потому что выясняется, что Джессика Саймон, цитируя Дебру, «не такая уж чокнутая».
Адрия слушает все это, пытаясь подавить раздражение, убедить себя, что ее мать не спятила, если рассказывает об этом таким будничным тоном, будто сидит на кофе-брейке с подружками.
Но когда Дебра выдает, что «главное найти правильных людей», Адрия не выдерживает:
– Ты хоть понимаешь, что несешь? – она поднимает на мать сверкающий взгляд и подается вперед.
Дебра застывает и неосознанно поправляет прическу.
– Ты в тюрьме, боже! Ты понимаешь это?
Охранник в углу комнаты с интересом поворачивается в их сторону. Но Адрии плевать, внутренний механизм уже заводится, и она больше не может выслушивать все это, выносить эту комнату и встречи с Деброй в этой комнате. Встречи, которые всегда оканчиваются одним и тем же: «Милая, люблю тебя». Потому что это неправда.
– Милая, что случилось? – Дебра встревоженно хлопает глазами, тянет руки к дочери, но та лишь небрежно отстраняется.
– Что случилось? Ты серьезно? – голос Адри взмывает вверх. – Ты сидишь здесь и рассказываешь мне, как обустроила свой чертов тюремный быт, как будто это вообще нормально – сидеть здесь!
Дебра театрально кривится:
– Милая, я этого не выбирала, таковы обстоятельства. Под обстоятельства приходится подстраиваться!
– Так ты это называешь? Подстраиваться под обстоятельства – под Джека, Джорджа или Курта, да? Ложиться под них, чтобы они помогли тебе скрасить жизнь?
– Милая, не стоит, не забывайся, – Дебра предупредительно выставляет ладонь, призывая Адрию остановиться, но та не собирается останавливаться.
– Ты хочешь сказать, что сожалеешь о том, что оказалась здесь? Ты хоть иногда думаешь о том, что оставила меня одну? Ты, – она указывает на мать, – ты оставила меня. А теперь говоришь, что ждешь наших свиданий! Может, тебе стало проще? Не надо следить за мной, не надо переживать! Ты удобно от меня избавилась!
– Адрия! – Голос Дебры вздрагивает. – Не смей так разговаривать! Не смей обвинять меня в том, что я пытаюсь быть тебе матерью, даже сидя тут!
– Какая из тебя мать?! – Адрия нервно смеется. Смех ее сухой, жесткий, хлесткий. – Ты хоть знаешь, как я живу? Ты даже не спрашиваешь меня, что происходит в моей жизни, пока не вывалишь весь свой хлам! Пока не расскажешь про своих тюремных подружек!
Дебра теряет самообладание – привычная маска радушия на ее лице трескается, глаза становятся влажными. Она болезненно морщится:
– А ты способна о себе что-то рассказать, Адрия? Ты можешь прийти сюда и без истерик рассказать, как твои дела в школе? Не кривиться, не шипеть на меня, не закрываться, а ответить на простые вопросы?
– Как будто я не пыталась! – вспыхивает Адри, чувствуя, как возмущение обжигает ее праведным огнем. – С тобой невозможно разговаривать, ты говоришь только о себе! Ты всегда говорила только о своих мужиках и о себе! Все, что тебе было нужно, – найти того, кто оплатит твои счета и купит тебе новые цацки, а я всегда была для тебя лишь балластом!
– Неправда! – Дебра буквально взвизгивает, а охранник в углу напрягается, наблюдая за разворачивающейся драмой. Но пока ни Дебра, ни Адрия не двигаются с места, он тоже не шевелится.
Адрия сжимает зубы.
Мать продолжает, и лицо ее искажается какой-то ядовитой печалью:
– Ты хоть раз просила у меня помощи, Адрия? Хоть раз рассказала о том, что происходит с тобой? Мне приходилось встречаться с директором, чтобы узнать, как у тебя дела в школе, потому что из тебя невозможно было вытянуть и слова! Я искала того, кто был способен дать нам с тобой нормальную жизнь! Красивый дом, чертовы деньги! Да, я не идеальная хозяйка, я не закончила обучение, и у меня нет навыков, но я делала то, что умела, – находила мужчин, чтобы у тебя была не та жизнь, что у меня! Чтобы тебе не приходилось выпрашивать у мужчин в очереди двадцать долларов на еду, чтобы тебе не приходилось врать, что твоя бабушка смертельно больна, только чтобы отсрочить оплату счетов!