Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 44)
Неужели Джамиля тоже страдает от приступов тоски и ощущения собственной никчемности? Неужели следующие поколения неизбежно начинают там, где не справились предыдущие, впитывая в себя их разочарования и нереализованные желания. И был ли настоящий момент всего-навсего продолжением прошлого, а каждое слово – послесловием к тому, что уже было сказано или осталось невысказанным? Как ни странно, мысль эта одновременно и успокаивала, и будоражила, поскольку снимала груз ответственности. Быть может, именно поэтому люди отчаянно хотят верить в неотвратимость судьбы.
– Ну хорошо, – произнес экзорцист уже более властным тоном. – Я обращаюсь к тебе, существо из чистого, бездымного огня! Оставь Аду в покое! Если тебе нужна жертва, возьми взамен Джамилю.
– Что?! – Ада сорвала с головы шаль и спросила, растерянно моргая: – Что происходит?
– Успокойся, дитя, – произнес экзорцист. – Накрой голову шалью. Делай то, что тебе говорят.
– Но почему вы сказали: «Возьми взамен Джамилю»?
– Потому что мы хотим, чтобы этот джинн вошел в Джамилю. Она умеет с ними обращаться.
– Ни за что! Это несправедливо. Почему она должна разбираться с моей проблемой?
– Не волнуйся. Джамиля уже делала такое раньше. Она хорошо обучена.
– Нет уж, спасибо. – Ада неуклюже поднялась. – Я, пожалуй, оставлю моего джинна при себе.
– Это не твой джинн, – объяснил экзорцист.
– Ну и пусть. Я не разрешаю переселять свое злое существо в вашу дочь только потому, что мы платим вам деньги. Все, с меня довольно!
И когда Ада резким движением руки развеяла дым благовоний, ей показалось, что на лице девушки промелькнула едва заметная улыбка.
– Не обращай внимания. – Экзорцист повернулся к Мерьем. – Это джинн за нее говорит.
– Сомневаюсь, – вздохнула Мерьем. – По-моему, это очень похоже на Аду.
И все же им пришлось заплатить сполна. Был джинн изгнан или нет, такса осталась прежней.
На улице моросил мелкий дождик, совсем слабый, вроде бы неспособный промочить вас насквозь, хотя ему это отлично удалось. На тротуарах блестели лужи воды. Свет фар проезжавших мимо машин отражался от асфальта, на секунду делая краски ярче, а мир – светлее. В воздухе стоял гнилостный запах опавших листьев.
– Ты не замерзла? – спросила Мерьем.
– Нет, все нормально, – ответила Ада. – Простите, что поставила вас в неловкое положение.
– Я должна была это предвидеть. В свое время, когда я отвела твоих родителей к экстрасенсу, результат оказался столь же печальным. – Мерьем подняла воротник пальто. Выражение ее лица стало мягче. – А знаешь… в той комнате мне на секунду показалось, что я вижу твою мать. Ты была совсем как она.
В голосе тети чувствовалось столько нежности, что у Ады сжалось сердце. Ей еще ни разу такого не говорили. И она впервые поняла, что папа, должно быть, видит в ней то же самое, каждый день узнавая в жестах, манере говорить, приступах ярости и страстности дочери ее покойную мать. Что наверняка согревало отцу сердце и одновременно разбивало его.
– Тетя Мерьем, я сомневаюсь, что во мне сидит джинн.
– Быть может, ты и права,
У Ады на глаза навернулись слезы. Она вдруг ощутила невероятную близость с этой женщиной, чего меньше всего могла ожидать. Но когда девочка открыла рот, оттуда вылетели совсем другие слова:
– Никогда не прощу вам, что вы не приехали на мамины похороны! Я хочу, чтобы вы это знали.
– Я понимаю, – ответила Мерьем. – Да, я должна была, но не могла.
Тетя и племянница шли бок о бок, толпа обтекала их справа и слева. Они то и дело наступали на выбоины в мощении, забрызгивая одежду жидкой грязью, хотя ни одна, ни другая этого не замечала.
Древняя душа
Вернувшись в отель «Афродита», Костас лег спать, но так и не сомкнул глаз, поскольку все мысли неотступно крутились вокруг того, что сказала… и не сказала Дефне. Ближе к рассвету он оделся и спустился вниз, рассчитывая получить чашку чая. За стойкой регистрации никого не было – только кошка спала в своей корзине, во сне гоняясь за дикими кроликами. Открыв дверь, Костас выскользнул на улицу. И с облегчением вдохнул густой запах земли, показавшийся особенно вкусным после затхлости отеля.
Вдали, возле вздымающихся холмов, виднелись заросли акации. Быстрорастущее растение со сладким ароматом. Инвазивный вид, завезенный из Австралии. Акацией засадили весь остров из наилучших побуждений, естественно, однако без глубокого понимания особенностей местной экосистемы с ее сложной системой подземных вод, медленно, но верно деградирующей. Костас знал, что виной тому не только ничего не смыслящие в экологии бюрократы. Акацию облюбовали нелегальные птицеловы, самостоятельно сажавшие эти деревья исключительно для своих целей.
С земли медленно поднимался легкий туман, исчезающий, точно несбывшиеся мечты. Почувствовав приближение приступа головной боли, Костас зашагал быстрее в надежде на целительные свойства свежего воздуха. Но, приблизившись к деревьям, он с ужасом увидел прямо перед собой натянутые между деревьями тонкие сети, с которых свисали, точно какие-то адские флажки, пойманные певчие птицы.
– О нет! Боже мой!
Костас бросился бежать.
В сети попались славки-черноголовки, пеночки, зяблики, трясогузки, каменки и жаворонки – чудесные певчие птички, запевалы в каждом рассветном хоре. И все они запутались в силках покрова ночи. Поднявшись на цыпочки, Костас с силой потянул сеть вниз. Закрепленная со всех четырех сторон, она не поддавалась. Удалось оторвать лишь один угол. Костас лихорадочно обвел взглядом близлежащие деревья. Все ветки вверху и внизу были измазаны птичьим клеем. Костас оказался в окружении мертвых певчих птиц с расправленными, но неподвижными крыльями и остекленевшими глазами.
В десяти футах дальше по тропинке он обнаружил малиновку: приклеившись лапками к ветке, она висела вниз головой; грудка словно мягкое имбирное печенье, клюв полуоткрыт. Птичка уже не трепыхалась, хотя еще дышала. Костас попытался освободить малиновку, но тщетно: клей оказался слишком сильным. От ощущения собственной беспомощности у Костаса скрутило внутренности, и тем не менее он не мог отпустить птичку. Когда через несколько секунд ее сердце остановилось, он почувствовал постыдное облегчение.
В Лондоне Костаса всегда поражало то, сколько усилий прикладывали жаворонки, чтобы быть услышанными на фоне городского шума. Они перекрывают своими трелями гул транспорта, тук-тук-тук поездов и грохот строительной техники. Беспрестанные усилия, и совсем мало отдыха. Введенные в заблуждение яркими огнями, эти птицы продолжают петь и в ночные часы. Если одна начинает, то остальные ей вторят, защищая свою территорию. Что требует колоссальной энергии, поскольку бедняги не знают, когда кончается день и начинается ночь. Костас хорошо понимал, как нелегко жилось этим птицам в городе, и то, что они встретили свою смерть на идиллическом острове, казалось жестоким вдвойне.
Впрочем, Костас знал, что здесь повсеместно отлавливают певчих птиц.
Но то, свидетелем чего он стал сейчас, было не просто местным обычаем. За годы его отсутствия черный рынок значительно расширился: торговля мертвыми птицами стала прибыльным бизнесом для контрабандистов и их пособников. Пойманных на Кипре птиц переправляли контрабандным путем и продавали за большие деньги в разные страны мира. В Италию, Румынию, на Мальту, в Испанию, Францию, Россию и даже в Азию… Некоторые рестораны включали блюда из певчих птиц в меню, другие продавали их из-под прилавка по завышенным ценам. А посетители высоко ценили эту привилегию, гордясь тем, сколько могли съесть за один присест. Поэтому браконьеры продолжали беспорядочно убивать беззащитных птиц. Каждый год на Кипре истреблялось более двух миллионов певчих птиц.
Охотились не только за перелетными птицами. В браконьерские сети попадались и другие пернатые: совы, соловьи, даже ястребы. После восхода солнца браконьеры не торопясь проверяли свою добычу: обходили птиц одну за другой и убивали их, протыкая горло зубочисткой. Птиц, на которых можно было заработать, укладывали в контейнеры. А тех, что ничего не стоили, просто выкидывали.
Контрабандистам не было нужды отстреливать птиц: пернатых приманивали их же собственными песнями. Прятали за кустами на открытых пространствах акустические системы и проигрывали заранее записанные птичьи голоса. И птицы, прилетевшие в поисках пары, попадали в ловушку, где оказывались в цепких объятиях ночи. В промежутке между самым темным часом ночи и первыми лучами солнца пойманные птицы бились в сетях в отчаянной попытке освободиться, ломая при этом крылья.