Элиф Шафак – Остров пропавших деревьев (страница 37)
Костас замедлил шаг, в горле встал ком.
– Я… я не…
– Все нормально. Ты слишком долго отсутствовал.
Голос Дефне был лишен эмоций – ни гнева, ни горечи, ни обиды. Ее голос был твердым как сталь и таким же холодным.
В сердце Костаса тлело отчаяние. Он пытался что-то сказать, но слова потеряли смысл. Дефне даже не дала ему шанса. Ускорив шаг, она догнала шедшего впереди Дэвида.
Костас плелся сзади, глядя, как эти двое, взявшись за руки, дружно шагают нога в ногу. Возле уличного фонаря на углу Дэвид обернулся и помахал Костасу на прощание:
– Мы будем в таверне «Странствующий Хайям». Поспрашивай у прохожих и легко найдешь. Только не опаздывай! Видит Бог, нам всем не помешает хорошенько выпить после сегодняшнего дня!
Фиговое дерево
Дерево – это хранитель памяти. Сухожилия истории переплетаются под нашими корнями, прячутся в наших стволах: отголоски войн, которые никому не дано выиграть, кости пропавших без вести.
Вода, которую всасывают наши ветви, – это кровь земли, слезы жертв, типографская краска правды, требующей признания. Люди, особенно победители, создающие с пером в руках анналы истории, склонны скорее вычеркивать, нежели документировать. И нам, растениям, приходится собирать все несказанное и нежелательное. Подобно кошке, которая сворачивается клубком на своей любимой подушке, дерево обвивается корнями вокруг остатков правды.
Когда влюбленный в Кипр Лоренс Даррелл решил посадить в саду за домом кипарисы и воткнул в землю лопату, то обнаружил скелеты. Откуда ему было знать, что это в порядке вещей! Если где-нибудь на земле происходили или происходят гражданские войны либо межнациональные конфликты, то за ключами к разгадке следует обращаться к деревьям, ведь мы единственные, кто ведет молчаливый разговор с человеческими останками.
Бабочки и кости
Таверна «Странствующий Хайям» оказалась самым обычным заведением без особых затей, с выложенными кафельной плиткой столешницами, пасторальными картинами маслом на стенах и большим выбором рыбы во льду. Костас пришел около семи тридцати, посмотрел на часы, не зная, рано он или поздно, так как ему не сказали, в какое время встретиться с остальными.
В таверне Костаса приветствовала элегантная, сильно накрашенная женщина лет семидесяти; ее платиновые волосы были уложены затейливым узлом.
– Ты, должно быть, Костас. – Женщина протянула руки, словно желая обнять нового гостя. – Меня зовут Мерджан. Я из Бейрута. Хотя живу здесь уже целую вечность. А потому считаю себя почетной киприоткой. Добро пожаловать, дорогой!
– Спасибо, – немного оторопев от столь горячего приема со стороны совершенно незнакомого человека, кивнул Костас.
– Нет, ты только посмотри на себя! – воскликнула Мерджан. – Ты прямо-таки стал настоящим англичанином, да? Тебе нужно проводить больше времени у нас, на Средиземном море. Возвращайся к своим корням. Дэвид говорил, ты покинул остров еще совсем молодым парнем. – Увидев написанное на лице Костаса удивление, Мерджан хихикнула. – Мне много чего рассказывают. Пошли, отведу тебя к твоим друзьям.
Хозяйка провела его к столику у окна в задней части зала. В таверне яблоку негде было упасть, посетители вели себя шумно и крайне оживленно. У Костаса по спине поползли мурашки. Он невольно вспомнил «Счастливую смоковницу». Сходство было слишком очевидным, чтобы не обращать внимания. Он не был в подобных местах со времени своего отъезда с острова, и у него вдруг возникло стойкое ощущение, будто он совершает предательство.
Оторвав взгляд от посетителей таверны, Костас сумел хорошенько рассмотреть столик, где его уже ждала компания из трех человек. На Дефне было бирюзовое платье, волны черных волос падали на плечи непокорными завитками. Она сменила серьги на жемчужные капли, которые отражали свет, покачиваясь у подбородка. Подойдя к столику, он слишком поздно понял, что уставился на Дефне и никого больше вокруг не видел.
– А вот и он! – воскликнул Дэвид и, поцеловав руку хозяйки таверны, добавил: – Спасибо, что доставила его в целости и сохранности.
– Нет проблем, дорогой. Теперь ваша очередь о нем позаботиться, – ответила Мерджан и, подмигнув, уплыла прочь.
Костас сел на свободный стул рядом с Дэвидом, оказавшись напротив какой-то женщины с очень высоким лбом; ее серые глаза под набрякшими веками прятались за очками в роговой оправе. Женщина представилась Марией Фернандой.
– Мы как раз болтали об эксгумациях. Твоя любимая тема. – Дэвид поднял рюмку ракы[20], явно не первую за вечер.
Остальные пили вино. Костас налил себе бокал. Вино пахло древесной корой, сладкими сливами, темной землей.
– Мария Фернанда приехала из Испании, – объяснила Дефне. – Она сыграла важную роль в документировании зверств эпохи гражданских войн.
– Ох, спасибо большое, но мы здесь отнюдь не первопроходцы, – улыбнулась Мария Фернанда. – В девяностых годах прошлого века был достигнут большой прогресс в проведении полевых работ по эксгумации останков в Гватемале, и все благодаря неустанным усилиям борцов за права человека. Они сумели обнаружить множество массовых захоронений, где среди прочих находились тела известных политических диссидентов и местных крестьян из племени майя. Затем была Аргентина. К сожалению, до конца тысяча девятьсот восьмидесятых годов в дорожную карту по разрешению конфликтов отказывались включать эксгумации. Какой позор!
Дэвид повернулся к Костасу:
– Нюрнбергский процесс стал поворотным моментом. Именно тогда люди узнали о широком распространении насилия. Сосед шел на соседа, друг закладывал друга. Сейчас имеет место совсем другой вид вселенского зла: тот, с которым человечество еще не вступило в схватку. Самая животрепещущая тема в мире – проявления бесчеловечности вне поля боя.
– Это тяжкий труд, – заметила Мария Фернанда. – Но по крайней мере, нам не нужно прочесывать океан.
– Она говорит о Чили, – посмотрев на Костаса, объяснила Дефне. – Во время правления Пиночета тысячи людей пропали без вести. Секретные полеты над Тихим океаном и озерами военных вертолетов «Пума», под завязку набитых заключенными, замученными, накачанными наркотиками. Многие из них были еще живыми. Каратели привязывали к ногам жертв железные рельсы, после чего сбрасывали их с вертолетов прямо в воду. Официальные лица все категорически отрицали, но было одно армейское донесение, где говорилось, что они «спрятали» тела в океане.
– Но как люди узнали правду? – спросил Костас.
– По чистой случайности, – ответила Мария Фернанда. – Или то была рука Господа, если ты веришь в подобные вещи. Тело одной из жертв вынесло волной на берег. Я никогда не забуду ее имени: Марта Угарте. Она была учительницей. Зверски избитая, со следами пыток, изнасилованная. Ее тоже привязали к железному брусу и сбросили с вертолета. Однако проволока почему-то ослабла, и тело выплыло на поверхность. Есть фотография, сделанная сразу после того, как тело женщины выловили из моря. Ее открытые глаза смотрят прямо тебе в душу. Именно так общество осознало тот факт, что под водой похоронено еще больше жертв.
Покрутив бокал и ощутив под ладонями его безупречно круглую форму, Костас попытался заглянуть сквозь темно-красную жидкость в ту часть своего сердца, которая так долго оставалась закрытой. Но нашел там лишь застарелые горести – как свои собственные, так и земли, на которой родился, – абсолютно неразделимые, подобно наслоениям в скальных образованиях.
Опомнившись, он спросил Марию Фернанду:
– Где еще вы работали?
– Ой, во всех уголках мира. В Югославии, Камбодже, Руанде… В прошлом году я принимала участие в судебно-медицинской эксгумации тел в Ираке.
– А как вы познакомились с Дефне?
За нее ответила Дефне:
– Я была наслышана о Марии Фернанде и написала ей письмо. Она очень любезно мне ответила, пригласила в Испанию. Получив прошлым летом грант, я отправилась прямо туда. Она со своей командой проводила эксгумацию в трех местах: в Эстремадуре, Астурии, Бургосе. И каждый раз испанские семьи устраивали своим усопшим очень красивые похороны. Безумно трогательно! А когда я вернулась на Кипр, чтобы принять участие в работе Комитета по пропавшим без вести, мы пригласили Марию Фернанду оценить методы нашей работы. И вот она здесь!
Мария Фернанда, бросив в рот оливку, медленно ее прожевала:
– Дефне – потрясающая женщина! Она ходила вместе со мной по домам. Разговаривала с семьями, плакала вместе с ними. Я была безмерно тронута. Мы ведь говорим на разных языках, думаешь ты, а потом видишь, что наш общий язык – это скорбь. Мы, люди с тяжелым прошлым, понимаем друг друга.
Костас глубоко вдохнул; таверна убаюкивала его, а может, не таверна, а слова Марии Фернанды.
– Скажите, а вам никогда не снятся те ужасы, что вы видите днем? Прошу прощения, если вопрос слишком личный.
– Да нет, все нормально. У меня были тревожные сны. – Сняв очки, Мария Фернанда потерла глаза. – Но теперь уже больше нет. По крайней мере, насколько я помню.
– Injuriarum remedium est oblivion, – произнес Дэвид. – Лекарство от обид – забвение.
– Но чтобы лечение оказалось эффективным, мы не должны забывать, – возразила Дефне и, повернувшись к Марии Фернанде, добавила с нежностью в голосе: – Расскажи им о Бургосе.