Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 56)

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В бесконечной тьме Лейла представилась ему не взрослой женщиной, а еще совсем девочкой. На ней была школьная форма, белые гольфы и красные туфли со слегка сбитыми носами. Она быстро помчалась к дереву в саду и, опустившись на колени, собрала горсть земли, сунула ее в рот и начала жевать.

Саботаж так и не сказал ей, что видел, как она это сделала. Он был поражен: с чего вдруг человек решил есть землю? Спустя некоторое время он заметил порезы на внутренней части ее предплечий и подумал, что, возможно, на руках и бедрах они тоже есть. Он забеспокоился и принялся расспрашивать ее об этом, но Лейла только пожала плечами: «Ничего страшного. Я знаю, когда нужно остановиться». Это признание – а это, конечно, было признание – лишь усилило тревогу Саботажа. Он прежде всех и явственнее всех видел, как она страдает. На него навалилась тяжелая густая тоска – сердце сжал невидимый кулак. Эту тоску он прятал от всех и лелеял все эти годы, ведь что такое любовь, если не забота о чужой боли – такая же, как о своей собственной? Он протянул руку, и девочка, сидевшая перед ним, исчезла, словно видение.

Саботаж Синан очень о многом сожалел в своей жизни, но ничто не могло сравниться с тем чувством сожаления, которое он испытывал, так и не признавшись Лейле. С самого детства в Ване, когда они каждое утро ходили в школу и небо над ними постепенно светлело до голубизны, когда они разыскивали друг друга во время перемен, летом бросали камни с берега великого озера, а зимой сидели бок о бок у садовой стены, разглядывая картины американских художников и сжимая в ладонях кружки с дымящимся салепом, с тех самых давно ушедших дней он был влюблен в нее.

В отличие от дороги из Килиоса, стамбульские улицы даже в этот ранний час пустыми назвать было трудно. «Шевроле» трясся мимо домов – квартал за кварталом, – их окна были темными и пустыми, словно дыры в зубах или зияющие глазницы. То и дело перед пикапом возникало нечто неожиданное: бродячая кошка, заводской рабочий, возвращающийся с ночной смены, какой-нибудь бездомный, отыскивающий окурки у дорогого ресторана, забытый зонтик, порхающий по ветру, наркоман, стоящий посреди дороги и улыбающийся тому, что видит только он. Проявляя еще бо́льшую бдительность, чем раньше, Налан нагнулась вперед и была готова в любой момент свернуть.

– Что случилось с этими людьми? – ворчала она себе под нос. – В такое время они должны спать.

– Не сомневаюсь, то же они думают и о нас, – отозвалась Хюмейра.

– Ну, у нас важное дело.

Налан поглядела в зеркало заднего вида.

Вдобавок к дислексии Налан страдала еще и диспраксией. Ей было непросто получить водительские права, и хотя замечание Хюмейры было грубоватым, нельзя сказать, что оно совершенно не соответствовало действительности. Налан флиртовала с инструктором по вождению. Совсем чуть-чуть. Хотя с тех пор она ни разу не попадала в аварии. А это не так уж и просто в городе, где на один квадратный ярд приходится куда больше водителей-нарушителей, чем подземных византийских сокровищ. Налан всегда считала, что в некотором смысле вождение можно сравнить с сексом. Чтобы в полной мере испытывать от него удовольствие, не нужно торопиться, зато нужно учитывать, что происходит с другой стороной. Уважай дорогу, плыви по течению, не соревнуйся и не пытайся доминировать. Но в этом городе полно маньяков, мчащихся на красный свет и заезжающих на аварийные полосы так, словно им жить надоело. Иногда, потехи ради, Налан ехала за такими вплотную, в нескольких дюймах от их бамперов, мигала фарами и гудела в клаксон. Она подбиралась на такое опасно близкое расстояние, что могла наблюдать за глазами водителей в зеркалах заднего вида – над болтающимися освежителями воздуха, футбольными вымпелами и четками из цветных камешков – и видеть выражение ужаса, когда до них доходило, что их преследует женщина и что эта женщина, может быть, трансвестит.

Подъезжая к Бебеку, они заметили полицейскую машину, припаркованную на углу круто уходящей вниз дороги, которая вела к старому Османскому кладбищу и дальше – к Босфорскому университету. Что это – предупреждение для них или просто-напросто отдыхающие патрульные? В любом случае увидеть их не должны. Переключив рычаг передач, Налан быстро развернулась и ударила по газам, отчего стрелка спидометра метнулась в красный сектор.

– Что нам теперь делать? – спросила Джамиля.

У нее на лбу выступили капельки пота. Травма, полученная днем, и напряжение, которое пришлось пережить ночью, пагубно сказались на ее утомленном теле.

– Мы найдем другое кладбище, – сказала Налан; в ее голосе уже не звучали привычные командные нотки.

Они потеряли слишком много времени. Скоро наступит утро, а у них в кузове так и будет лежать труп, который некуда деть.

– Но скоро ведь станет светло, – возразила Хюмейра.

Наблюдая за тем, как Налан пытается найти правильные слова, – похоже, она все-таки утратила контроль над ситуацией, – Зейнаб-122 опустила глаза. С тех пор как они уехали с кладбища, ее начала страшно мучить совесть. Она сильно переживала, что они эксгумировали тело Лейлы, очень согрешив в глазах Аллаха. Но в этот момент, когда она заметила нехарактерное для Налан смущение, ей в голову, словно озарение, пришла еще одна мысль. Возможно, они впятером, словно изображение на миниатюре, становятся сильнее, умнее и куда живее, когда дополняют друг друга. Может быть, ей стоит расслабиться и не думать о том, как бы она поступила сама, потому что, в конце концов, это похороны Лейлы.

– Как мы найдем другое кладбище в такое время? – спросил Саботаж, потянув себя за усы.

– А может, это не нужно, – произнесла Зейнаб-122 так тихо, что другим пришлось напрячь слух. – Может, и не стоит ее хоронить.

Налан удивленно поморщилась:

– Еще раз?

– Лейла не хотела, чтобы ее хоронили, – продолжала Зейнаб-122. – Мы говорили об этом раз или два, еще в борделе. Помню, я рассказывала ей о четырех святых, которые защищают этот город. «Надеюсь, – сказала я ей, – когда-нибудь меня похоронят возле гробницы одного из святых». А Лейла ответила: «Чудно, надеюсь, что так и будет. Но только не со мной. Если бы у меня был выбор, я бы не хотела лечь в яму глубиной два метра». Тогда я испытала некоторое раздражение, потому что религия предписывает именно это. Я попросила ее больше не говорить такого. Но Лейла не сдавалась.

– Что ты имеешь в виду? Она попросила, чтобы ее кремировали? – рявкнул Саботаж.

– Боже мой, нет! – Зейнаб-122 поправила свои очки. – Она имела в виду море. Ей сказали, что в тот день, когда она появилась на свет, кто-то из ее домашних выпустил рыбку, жившую в стеклянной чаше. Мне показалось, что эта идея ей по вкусу. Лейла сказала, мол, когда умру, обязательно разыщу эту рыбку, даже если не смогу плавать.

– Ты хочешь сказать, что Лейла завещала бросить ее в море? – спросила Хюмейра.

– Ну, я не знаю, хотела ли она, чтобы ее именно бросили, да и завещания она никакого не оставила, но – да, она сказала, что хочет скорее в воду, чем под землю.

Не сводя глаз с дороги, Налан сердито нахмурилась:

– Почему ты не сказала об этом раньше?

– А зачем? Такие беседы редко воспринимаешь серьезно. К тому же это грех.

Налан повернулась к Зейнаб-122:

– А зачем тогда ты говоришь это сейчас?

– Потому что до меня вдруг дошло, – призналась Зейнаб-122. – Я поняла, что, несмотря на различие в наших взглядах, я все равно уважаю ее мнение.

Все задумались.

– И что же будем делать? – спросила Хюмейра.

– Давайте отвезем ее в море, – предложила Джамиля, и ее тон, такой легкий и уверенный, заставил остальных поверить, что именно это и следует сделать.

И вот «шевроле-сильверадо», грохоча, покатил к Босфорскому мосту. К тому самому мосту, открытие которого Лейла праздновала когда-то вместе с тысячами других стамбульцев.

Часть третья. Душа

Мост

– Хюмейра!

– Мм?

– Все в порядке, дорогая? – сжимая руль, спросила Налан.

– Я очень спать хочу, – ответила Хюмейра, почти не открывая глаз, – простите.

– Ты что-то принимала вечером?

– Ну, кое-что приняла, – слабо улыбнулась Хюмейра.

Ее голова скатилась на плечо к Джамиле, и она тут же заснула.

– Прекрасно! – вздохнула Налан.

Джамиля придвинулась немного и слегка сменила позу, чтобы Хюмейре было удобнее.

Как только глаза ее закрылись, Хюмейра провалилась в глубокий сон. Она видела себя в Мардине, еще совсем девочкой, в объятиях старшей сестры. Ее любимой сестры. Потом появились остальные братья и сестры, и все они, встав в круг, засмеялись и завертелись. Вдалеке раскинулись наполовину сжатые поля, а в окнах монастыря Мор-Габриэль отражался солнечный свет. Она отделилась от своих родственников и двинулась к старинному зданию, прислушиваясь к бормотанию ветра в щелях между камнями. Монастырь выглядел как-то иначе. Приблизившись, Хюмейра поняла почему: он был выстроен из таблеток, а не из кирпича. Из всех тех таблеток, которые она проглотила за свою жизнь – с водой, виски, колой, чаем и просто так. Ее лицо сморщилось. Она всхлипнула.

– Ш-ш-ш, это всего лишь сон, – успокоила ее Джамиля.

Хюмейра затихла. Несмотря на шум пикапа, ее лицо приобрело умиротворенное выражение. Волосы ее растрепались – упрямо темные корни под яркой золотисто-желтой копной.