Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 41)

Увидев Зейнаб-122, бакалейщик свернул газету и засунул ее в один из выдвижных ящиков. Ему понадобилось чуть больше времени, чтобы взять себя в руки.

– Салам алейкум, – слишком громко произнес он.

– Алейкум салам, – ответила Зейнаб-122, остановившись возле мешка с фасолью, который был выше ее.

– Мои соболезнования. – Бакалейщик вытянул шею и выпятил подбородок, чтобы лучше разглядеть покупательницу. – По телевизору передавали, вы смотрели дневные новости?

– Нет, не смотрела, – отрезала Зейнаб-122.

– Иншаллах! Если пожелает Аллах! Они скоро поймают этого маньяка. Не удивлюсь, если убийца окажется каким-нибудь бандитом. – Он кивнул сам себе. – Они все, что угодно, сделают ради денег, эти мародеры! Слишком много в этом городе курдов, арабов, цыган и всякой другой нечисти. С тех пор как они сюда понаехали, никакой жизни не стало!

– Я арабка.

– О, но я не вас имею в виду, – улыбнулся он.

Зейнаб-122 посмотрела на фасоль. Если бы здесь была Лейла, подумала она, то быстро поставила бы на место этого отвратительного человека. Но Лейлы больше не было, а Зейнаб-122, которая очень не любила конфликтовать, не знала толком, как вести себя с теми, кто ее раздражал.

Снова подняв глаза, она увидела, что бакалейщик ждет, когда она заговорит.

– Простите, я задумалась.

Мужчина понимающе кивнул:

– Это четвертая жертва за месяц. Никто не заслужил такой смерти, даже падшая женщина. Я никого не осуждаю, поймите меня правильно. Я всегда говорю себе: Аллах накажет каждого, как Он считает нужным. Он не упустит ни одного греха.

Зейнаб-122 дотронулась до своего лба. Она почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Странно. Она никогда не страдала от мигреней. Это Лейла обычно мучилась ими.

– И когда же похороны? Ее родственники уже все подготовили?

От этого вопроса Зейнаб-122 поморщилась. Последнее, что она хотела бы рассказать этому любопытному типу, – это то, что Лейлу похоронили на Кимсэсизлер-Мезарлыи, а родственники отказались забирать ее тело.

– Простите, я тороплюсь. Можно мне бутылку молока и пачку масла? И манку, пожалуйста.

– Конечно, будете делать халву? Прекрасно. Не забудьте и мне принести немного. И не волнуйтесь – это за счет заведения.

– Нет, спасибо. Я не могу с этим согласиться.

Поднявшись на цыпочки, Зейнаб-122 положила деньги на прилавок и отступила на шаг назад. В животе у нее заурчало. Она вспомнила, что не ела весь день.

– Э-э… и еще: у вас, случайно, нет розовой воды, пасты сандала и камфары?

Торговец смерил ее любопытным взглядом:

– Разумеется, сестра, одну секунду. У меня есть все, что нужно. Я никогда не понимал, почему Лейла так редко ко мне заходила.

Квартира

Вернувшись с очередной прогулки, Мистер Чаплин обрадовался, что дверь подъезда отворена. Он пробрался в дом и, оказавшись внутри, помчался вверх по лестнице; бубенчики на его ошейнике бешено зазвякали.

Как только кот подошел к квартире Лейлы, дверь открылась и на пороге появилась Голливуд Хюмейра с пакетом мусора в руке. Она поставила его у входа. Смотритель заберет его чуть позже вечером. Она как раз собиралась зайти обратно, но тут увидела кота. Хюмейра отступила в коридор, и ее широкие бедра закрыли свет.

– Мистер Чаплин! А мы-то думали, куда ты делся!

Кот потерся о ноги женщины, пухлые, крепкие, покрытые сине-зелеными венами, выпиравшими из-под кожи.

– Ах ты, хитрюга! Заходи. – И Хюмейра впервые за много часов улыбнулась.

Мистер Чаплин проворно рванул в столовую, которая служила еще и гостиной. Он прыгнул в корзину, устеленную флисовым пледом. Прикрыв один глаз, он осмотрел комнату, словно восстанавливая в памяти каждую деталь и стремясь убедиться, что за время его отсутствия ничего не изменилось.

Пусть квартира и нуждалась в ремонте, она была прелестна – в пастельных тонах, с окнами, выходящими на юг, высокими потолками, камином, который выполнял скорее эстетические, чем практические функции, золотисто-голубыми обоями, кое-где отклеившимися по краям, низкими хрустальными люстрами и неровными и потрескавшимися, но зато свежевымытыми дубовыми половицами. На каждой стене в рамах висели картины разнообразных размеров. Их автором был Д/Али.

Два больших фасадных окна смотрели на крышу Галатской башни, которая сердито взирала на жилые дома и небоскребы, расположившиеся в отдалении, будто напоминая им, пусть сейчас это сложно себе представить, что когда-то она была самым высоким зданием в городе.

А Хюмейра тем временем вошла в спальню Лейлы и принялась, рассеянно напевая себе под нос, осматривать коробки с безделушками. Это была старомодная мелодия, и Хюмейра не понимала, почему выбрала именно ее. Голос женщины звучал устало, но щедро и ярко. Она много лет пела в захудалых ночных клубах Стамбула и играла в малобюджетных турецких фильмах, включая непристойные, о чем ей до сих пор неловко вспоминать. В те времена у нее была хорошая фигура, без варикозных вен. Но жизнь тогда была опасная. Однажды ее ранили в перестрелке между двумя враждующими мафиозными кланами, а еще один раз ей в колено выстрелил сумасшедший поклонник. Теперь она была старовата для такой жизни. Ночь за ночью Хюмейра вдыхала бесконечный сигаретный дым, ее астма обострилась, и она стала носить с собой в кармане ингалятор, который довольно часто использовала. За годы она набрала большой вес – один из многочисленных побочных эффектов от таблеток, в течение десятилетий ей приходилось глотать их горстями, словно сладости. Снотворные, антидепрессанты, нейролептики…

Хюмейра полагала, что есть нечто общее между ожирением и склонностью к меланхолии. В обоих случаях общество обвиняет самого больного. Ни к одной другой болезни так не относятся. Люди с другими недугами по крайней мере получают хоть толику сочувствия и моральной поддержки. Но только не полные и не те, кто подвержен депрессии. Можно попридержать свой аппетит… Можно контролировать свои мысли… Но Хюмейра знала: ни вес, ни привычное отчаяние от нее не зависят. Лейла это понимала.

– Почему ты пытаешься побороть депрессию?

– Потому что я должна это делать… Так все говорят.

– Моя мама – я называла ее тетей – часто чувствовала то же самое, а может, даже хуже. Люди всегда советовали ей побороть депрессию. Но у меня такое ощущение, что, как только мы начинаем видеть в чем-то врага, он становится сильнее. Как бумеранг. Ты отшвырнешь его, а он возвращается и с силой бьет тебя в лицо. Возможно, тебе стоит подружиться с депрессией.

– Что-то странное ты говоришь, дорогая. Как я могу это сделать?

– Ну подумай сама: друг – тот, с кем ты можешь поговорить в темноте и узнать от него много полезного. Но еще ты знаешь, что вы очень разные – ты и твой друг. Ты не депрессия. Ты куда больше, чем просто настроение сегодня или завтра.

Лейла заставила Хюмейру сократить количество таблеток и найти хобби, начать заниматься спортом или стать волонтером в женском приюте – помогать тем, кому пришлось пережить то же, что и ей. Однако Хюмейре казалось, что быть среди людей, с которыми жизнь обошлась жестоко, чрезвычайно тяжело. Когда она раньше пыталась сделать подобное, все ее добрые слова будто превращались в пустое дуновение ветра. Как можно дать другим надежду, как можно их порадовать, если ее саму постоянно осаждают страхи и тревоги?

Еще Лейла купила ей книги по суфизму, индийской философии и йоге – все это заинтересовало ее после смерти Д/Али. Хюмейра полистала книги, но дальше в этом направлении не продвинулась. Ей казалось, что все это, пусть даже простое и удобное, по большей части создано для более здоровых, счастливых или просто-напросто удачливых людей, чем она сама. Как медитация поможет успокоить твой разум, если его нужно успокоить для самой этой медитации? Внутри у Хюмейры постоянно царило беспокойство.

Теперь, когда Лейлы больше не было, непроглядная чернота страха металась в голове Хюмейры, словно попавшая в ловушку муха. Когда они вышли из больницы, Хюмейра приняла ксанакс, но, похоже, он не подействовал. Ее разум мучили кровавые картинки насилия. Жестокости. Резни. Бесчувственное, бессмысленное, необоснованное зло. Серебристые машины мелькали перед ее глазами, словно ножи во тьме. Вздрагивая, Хюмейра хрустела костяшками усталых пальцев и заставляла себя продолжать делать дело, хотя ее огромный узел на затылке развалился и пряди волос падали на шею. Под кроватью Хюмейра нашла стопку старых фотографий, но смотреть на них было слишком больно. Об этом она думала в тот момент, когда заметила шифоновое платье цвета фуксии, висевшее на спинке стула. Хюмейра взяла его в руки, и лицо ее помрачнело. Это было любимое платье Лейлы.

Обычные горожанки

Зейнаб-122 вошла в квартиру, слегка задыхаясь, в каждой руке у нее было по тяжелой сумке с продуктами.

– Сдохнуть можно на этой лестнице.

– Почему ты так долго? – спросила Голливуд Хюмейра.

– Мне пришлось разговаривать с этим ужасным человеком.

– С кем?

– С торговцем-шовинистом. Лейла всегда его недолюбливала.

– Верно, так и было, – задумчиво произнесла Хюмейра.

Некоторое время женщины молчали. Каждая погрузилась в собственные мысли.

– Нам нужно раздать одежду Лейлы, – сказала Зейнаб-122. – И ее шелковые шарфики. Бог мой, их было так много!

– А тебе не кажется, что их следует оставить?