Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 38)
– Ты прекрасно знаешь, что мы не имеем права это делать. Мы можем передавать тела только ближайшим родственникам.
– Я знаю, но… – осекся Камил Эффенди. – Если нет родственников, почему бы друзьям самим не устроить похороны?
– Наше государство не позволяет этого – и не просто так. Мы никогда не сможем подтвердить, кто они. Психов в мире полно: психопатов, тех, кто ворует внутренние органы… Начнется светопреставление.
Врач посмотрел на лицо старика – он не был уверен, что тот понял последнее слово.
– Да, но в подобных случаях – кому какое дело?
– Послушай, не мы придумали эти правила. Мы просто должны им следовать. Не пытайся установить новые порядки в старой деревне. В этой больнице и без того немало проблем.
Старик понимающе шевельнул головой:
– Хорошо, я понимаю. Я позвоню на кладбище. Чтобы убедиться, что там есть место.
– Да, правильно, проверь. – Патологоанатом вынул из папки стопку бумаг, взял ручку и постучал ею по щеке. Затем проштамповал и подписал каждую страницу. – Скажи, что пришлешь тело вечером.
Впрочем, это было пустой формальностью. Оба знали, что на других городских кладбищах места могут быть заняты на годы вперед, зато на Кимсэсизлер-Мезарлыи, самом одиноком кладбище в Стамбуле, всегда найдется свободный участок.
Пятеро
Во дворе больницы на деревянной скамейке, прижавшись друг к другу, сидели пять фигур. На камни мостовой они отбрасывали длинные тени, контрастировавшие по формам и размерам. Они прибыли сюда сразу после полудня, один за другим, и ждали уже много часов. Сейчас солнце постепенно клонилось к закату, и его свет наискосок струился между каштанами. Раз в несколько минут кто-то из них вставал и устало тащился к зданию, чтобы поговорить с управляющим, врачом или медсестрой – с тем, кого удавалось поймать. Но толку от этого не было никакого. Как бы они ни настаивали, им не удавалось получить разрешение увидеть тело подруги, не говоря уже о том, чтобы захоронить его.
Но уйти они все равно отказывались. Они продолжали ждать – лица их усохли от горя, словно выдержанная древесина. Другие люди во дворе – посетители и работники – бросали озадаченные взгляды в их сторону и перешептывались друг с другом. Девочка-подросток, сидевшая возле мамы, наблюдала за каждым их движением, но в любопытстве сквозило презрение. Пожилая женщина в платке окинула их хмурым брезгливым взглядом, которым всегда одаривала всяких чудаков и посторонних. Друзья Лейлы были здесь чужими, впрочем вряд ли где-то их сочли бы своими.
Стоило лишь вечерней молитве огласить окрестности ближайшей мечети, какая-то женщина с аккуратной короткой стрижкой и до странности прямой походкой быстро вышла из здания и направилась прямо к ним. На ней была прикрывавшая колени юбка-карандаш цвета хаки и пиджак в тонкую полоску такого же цвета, на нем красовалась большая брошь в виде орхидеи. Она была директором отдела медицинского обслуживания пациентов.
– Вам нет смысла оставаться здесь, – сказала женщина, не глядя никому в глаза. – Ваша подруга… Врач осмотрел тело и написал официальное заключение. Вы можете запросить его копию, если хотите. Она будет готова примерно через неделю. Но сейчас вам необходимо уйти, прошу вас. Вы всем создаете неудобства.
– Не утруждайтесь напрасно. Мы никуда не уйдем, – сказала Ностальгия Налан; она продолжала сидеть, словно настаивая на своей правоте, тогда как остальные, завидев женщину, встали.
Глаза у Налан были тепло-карими, миндалевидными, но обычно смотревшие на нее люди замечали не это. Они видели длинные наманикюренные ногти, широкие плечи, кожаные брюки, силиконовые груди. Они видели бесстыдную транссексуалку, которая пялилась на них. Это же видела и служащая больницы.
– Прошу прощения? – раздраженно отозвалась она.
Налан бережно открыла свою сумочку, вынула сигарету из серебряного портсигара, но не стала прикуривать, несмотря на большое желание это сделать.
– Я говорю, что мы никуда не уйдем, пока не увидим свою Лейлу. Если понадобится, мы разобьем здесь лагерь.
Брови женщины поплыли вверх.
– Полагаю, вы меня недослышали, так что я попытаюсь выразиться яснее: ждать нет необходимости. Вы ничем не поможете своей подруге. Вы не родственники.
– Мы ей ближе, чем родственники, – дрожащим голосом возразил Саботаж Синан.
Налан с усилием сглотнула. В ее горле застрял комок, с которым она ничего не могла поделать. С тех пор как она узнала об убийстве Лейлы, Налан не проронила ни слезинки. Что-то мешало ее боли – ярость, делающая жестче каждый ее жест, каждое слово.
– Послушайте, это не касается моей организации, – заметила директор. – Дело в том, что вашу подругу отвезли на кладбище. Вероятно, ее уже захоронили.
– Что… Что вы сейчас сказали? – Налан медленно поднялась на ноги, словно только что очнулась от сна. – Почему нас не предупредили?
– По закону у вас нет права…
– По закону? А по-человечески? Если бы мы знали, мы бы поехали с ней. И куда же вы отвезли ее, идиоты несчастные?!
Директор поморщилась, ее глаза на секунду расширились.
– Во-первых, вы не имеете права разговаривать со мной в таком тоне. А во-вторых, я не уполномочена сообщать…
– Тогда пойдите приведите того, кто уполномочен, черт возьми!
– Со мной не следует разговаривать в таком тоне! – возмутилась директор, и ее подбородок задрожал. – Боюсь, мне придется попросить охрану вывести вас за пределы территории больницы.
– Боюсь, мне придется треснуть вас по физиономии, – отозвалась Налан, но друзья схватили ее за руки и оттащили в сторону.
– Мы должны сохранять спокойствие, – прошептала Джамиля, впрочем было неясно, услышала ли Налан это предупреждение.
Директор отдела медицинского обслуживания пациентов резко развернулась и собралась уже двинуться прочь, но потом остановилась и бросила на них косой хмурый взгляд:
– Для таких людей существуют специальные кладбища. Меня удивляет, что вы этого не знали.
– Сучка, – тихо пробормотала Налан.
Ее низкий хриплый голос был все равно слышен; разумеется, она и хотела, чтобы эта женщина знала, что они о ней думают.
Спустя несколько минут охранники выпроводили друзей Лейлы с территории больницы. На мостовой собралась толпа зевак с удивленными улыбками на лицах – они безотрывно наблюдали за происходящим, что в очередной раз доказывало: Стамбул был и навсегда останется городом спонтанных представлений и всегда готовых к ним заинтересованных зрителей. Однако никто не обратил внимания на старика, который шел за этой группой, отставая на пару метров.
После того как неуправляемая пятерка была спроважена охранниками до какого-то угла вдали от больницы, Камил Эффенди приблизился к ним:
– Прошу прощения, что вмешиваюсь. Но можно мне поговорить с вами?
Один за другим друзья Лейлы обернулись и пристально посмотрели на старика.
– Что ты хочешь,
Тон у нее был подозрительный, но не враждебный. За очками в черепаховой оправе глаза у нее покраснели и опухли.
– Я работаю в больнице, – подавшись вперед, сказал старик. – Я видел, что вы ждали… и соболезную вашей потере.
Друзья Лейлы на мгновение замерли, ведь они не ожидали, что незнакомец отнесется к ним с сочувствием.
– Скажите, а вы видели тело? – спросила Зейнаб-122 и чуть более тихим голосом добавила: – Вы думаете… она сильно страдала?
– Да, я видел ее. Полагаю, это была быстрая смерть. – Камил Эффенди кивнул, стараясь убедить не только других, но и самого себя. – Я занимался ее отправкой на кладбище. Это там, в Килиосе. Я не уверен, что вы слышали о нем, его знают не многие. Его называют Кимсэсизлер-Мезарлыи. По мне, не очень-то хорошее название. Там нет надгробий, только деревянные таблички с номерами. Но я могу сказать вам, где она похоронена. Вы имеете право знать.
Сказав так, старик вынул кусок бумаги и ручку. Тыльные стороны его ладоней покрывали выпуклые вены и старческие пятна. Он быстро нацарапал номер своим неаккуратным почерком.
– Вот, держите. Идите навестите могилу своей подруги. Посадите красивые цветы. Помолитесь за ее душу. Я слышал, она из Вана. Оттуда же моя покойная жена. Она умерла во время землетрясения в семьдесят шестом. Мы несколько дней копались в обломках, но так и не смогли найти ее. Спустя два месяца бульдозеры сровняли всю местность. Люди постоянно говорили мне: «Не печалься, Камил Эффенди. Какая разница, в конце концов? Она похоронена, однажды все мы окажемся рядом с ней, на два метра под землей». Наверное, они не имели в виду ничего плохого, но, видит Бог, я ненавидел их за эти слова. Похороны для живых, это верно. Организовать приличные похороны очень важно. Иначе внутри так и будет болеть, как думаете? Ладно, не обращайте внимания, я просто болтаю… Хотел сказать вам, что знаю, каково это – не попрощаться с близким человеком.
– Наверное, вам было очень тяжело, – выдавила Голливуд Хюмейра. Обычно ужасно болтливая, казалось, она потеряла дар речи.
– Горе как ласточка, – продолжал старик. – Однажды ты просыпаешься и думаешь, что оно прошло, но оно просто улетело в теплые края погреть свои перышки. Рано или поздно оно вернется и снова усядется у тебя на сердце, словно на карнизе.
Старик пожал руку всем друзьям Лейлы – одному за другим – и пожелал им удачи. Они смотрели, как он ковылял прочь, пока, войдя в огромные ворота, не скрылся за углом больничного здания. И только после этого Ностальгия Налан, широкоплечая и ширококостная женщина ростом шесть футов два дюйма, села на край тротуара, прижала колени к груди и зарыдала, словно ребенок, брошенный на чужой земле.