Элиф Шафак – 10 минут 38 секунд в этом странном мире (страница 21)

– Но что ты скажешь маме?

– Ничего страшного. Она знает, как много ты для меня значишь. – И он густо покраснел.

Лейла сдалась, хотя прекрасно знала, что отец будет недоволен.

Принести хулахуп домой так, чтобы этого никто не заметил, – задача не из легких. Он не поместился бы ни в сумке, ни под одеждой. Лейла думала зарыть его под листьями в саду на несколько дней, но этот план был не слишком надежным. В конце концов она вкатила его через кухонную дверь, когда там никого не было, и быстро промчалась с ним в ванную. Там, перед зеркалом, она попробовала покрутить пластиковое кольцо так же, как американская модель. Это оказалось сложнее, чем она думала. Придется потренироваться.

Из музыкальной шкатулки собственного сознания Лейла выбрала песню Элвиса Пресли, певшего о любви на языке, которого девочка совершенно не понимала. «Tritme-nayz. Don-kiz-me-wans-kiz-me-twayz». Поначалу она не собиралась танцевать, но разве можно было воспротивиться Элвису в розовом пиджаке и желтых брюках? Эти цвета, такие необычные в их городе, особенно применительно к мужчинам, казались вызывающими, словно флаг бунтующей армии.

Лейла открыла шкафчик, где мама и тетя хранили свои туалетные принадлежности. Там среди пузырьков с таблетками и тюбиков с кремом покоилось сокровище – помада. Ярко-вишневая. Она щедро намазала ею губы и щеки. Девочка в зеркале выглядела совершенно чужой, словно смотрела сквозь замерзшее окно. В этом отражении Лейла на мгновение узрела некое подобие будущей себя. Она попыталась разглядеть, счастлива ли эта женщина, такая знакомая и невероятно далекая, однако образ испарился без следа, словно утренняя роса с зеленого листа.

Лейлу никто бы и не увидел, если бы не тетя, которая пылесосила ковровую дорожку в коридоре. Иначе Лейла услышала бы тяжелые шаги баба́.

Отец орал на нее – его рот стянуло, словно верхнюю часть мешка для обуви. Эхо его крика отлетало от пола, где всего несколько секунд назад Элвис демонстрировал свои характерные танцевальные движения. Баба́ сердито глядел на дочь с разочарованным выражением, которое стало таким привычным в последнее время.

– Чем это ты тут занимаешься? Скажи мне, откуда у тебя это кольцо?

– Это подарок.

– От кого?

– От друга, баба́. Ничего такого.

– Правда? Посмотри на себя – разве это моя дочь? Я тебя не узнаю́. Мы старались воспитать тебя приличным человеком. Поверить не могу, что ты ведешь себя как… шлюха! Ты что, такой хочешь вырасти? Чертовой шлюхой?

Грубое и резкое слово, которое он словно выплюнул в воздух, дрожью прошло по телу Лейлы. Она раньше его не слышала.

С того момента девочка больше никогда не видела хулахупа – ей было интересно узнать, что с ним сделал баба́, но спросить не решалась. Неужели он выбросил его вместе с мусором? А может, подарил кому-то? Или зарыл его где-то, превратив в очередной призрак, которых, как все чаще подозревала Лейла, в этом доме и без того было много?

Вот так круг – фигура, обозначавшая заточение для старого езида и свободу для американской модели, – стал печальным символом для девочки из восточного города.

Сентябрь 1963 года. Посоветовавшись со своим шейхом, баба́ решил так: если Лейла перестала слушаться, лучше оставить ее дома, пока она не выйдет замуж. Это решение было принято, несмотря на ее протесты. Пусть начинался новый учебный год и окончание школы не за горами, Лейлу оторвали от учебы.

В четверг днем Лейла и Саботаж в последний раз шли из школы домой. Мальчик плелся чуть позади нее с убитым видом, перекосившись от отчаяния, сунув руки в карманы. Ногой он то и дело пинал по дороге камушки, на его плечах болтался рюкзак.

Дойдя до дома Лейлы, они остановились у калитки. Некоторое время оба молчали.

– Нам пора прощаться, – сказала Лейла.

За лето она немножко прибавила в весе, и ее щеки слегка округлились.

Саботаж потер лоб:

– Я попрошу маму, чтобы она поговорила с твоим отцом.

– Пожалуйста, не надо. Баба́ это не понравится.

– Мне все равно. Он поступает с тобой несправедливо. – Голос Синана дрогнул.

Лейла отвернулась, потому что не могла видеть его слезы.

– Если ты больше не пойдешь в школу, я тоже не пойду, – сказал Саботаж.

– Не говори глупостей. И пожалуйста, не рассказывай об этом маме. Баба́ не будет ей рад. Ты ведь знаешь, они не ладят.

– А если я сам поговорю с твоими родителями?

Лейла улыбнулась, представив себе, сколько сил понадобится на это ее неразговорчивому другу и как непросто было ему предложить это.

– Поверь мне, от этого ничего не изменится. Хотя я очень тебе благодарна… правда.

У нее вдруг скрутило живот, и на мгновение она ощутила настоящие дурноту и дрожь, словно решимость, которая вела ее вперед с самого утра, вдруг улетучилась. Чувствуя себя в эмоциональной западне, Лейла всегда начинала действовать быстро, не желая продлевать муки.

– Ладно, мне надо идти. Еще увидимся.

Синан покачал головой. Юные неженатые люди противоположных полов могли видеться только в школе. И больше нигде.

– Мы найдем способ, – произнесла она, почувствовав его сомнения. Она слегка чмокнула его в щеку. – Ну же, улыбнись. Удачи!

Не оглядываясь, она помчалась прочь. Саботаж, который резко вытянулся вверх за последние месяцы и с трудом привыкал к новому росту, простоял без движения целую бесконечную минуту. Затем, сам не зная зачем, начал запихивать себе в карманы камушки, а потом и камни – все крупнее и крупнее, – ощущая, как усиливается тяжесть.

А Лейла тем временем отправилась прямиком в сад и уселась там под яблоней, которую они с тетей украшали полосками шелка и атласа. Балеринами. На верхних ветках до сих пор были видны полоски ткани, полощущиеся на легком ветерке. Она положила руку на теплую почву и попыталась ни о чем не думать. Потом сгребла в ладонь земли, сунула в рот и медленно пожевала. В горле стало кисло. Она загребла еще земли и на этот раз проглотила ее быстрее.

Через несколько минут Лейла вошла в дом. Она бросила свой рюкзак на кухонный стул, не обратив внимания на то, что за ней внимательно наблюдает тетя, кипятившая молоко для приготовления йогурта.

– Что ты ела? – спросила тетя.

Наклонив голову, Лейла облизнула уголки рта. Кончиком языка она дотронулась до крупинок почвы, застрявших между зубами.

– Пойди сюда. Открой рот. Я посмотрю.

Лейла послушалась.

Глаза тети сначала сузились, а затем округлились.

– Это… земля? – (Лейла не ответила.) – Ты ешь землю? Боже мой, зачем ты это делаешь?

Лейла не знала, что ответить. Сама она не задавалась этим вопросом. Она задумалась, и у нее родилась идея.

– Помнишь, однажды ты рассказывала о женщине из своей деревни? Ты говорила, что она ела песок, колотое стекло… даже гравий.

– Да, но эта бедная крестьянка была беременна… – запинаясь, произнесла тетя.

Прищурившись, она поглядела на Лейлу, так же она разглядывала рубашки, которые гладила, разыскивая пропущенные складки.

Лейла пожала плечами. Ее охватила новая разновидность равнодушия – прежде неведомое ей онемение, ей казалось, что теперь вряд ли что-то имеет большое значение, да и вряд ли имело раньше.

– Возможно, я тоже.

В действительности она понятия не имела, как поначалу проявляется беременность. Одна из отрицательных сторон отсутствия подруг или старших сестер. Спросить было не у кого. Она подумывала проконсультироваться у Дамы Фармацевта и даже несколько раз пыталась поднять этот вопрос, но, когда наступал подходящий момент, смелости не хватало.

Тетино лицо побелело. Однако она все равно решила не придавать большого значения этим словам.

– Дорогая, я тебя уверяю: чтобы такое случилось, нужно узнать мужское тело. Нельзя забеременеть, просто прикоснувшись к дереву.

Лейла небрежно кивнула. Она налила себе стакан воды и, прежде чем пить, прополоскала рот. Отставив стакан в сторону, она произнесла тихим бесстрастным голосом:

– Но я… я прекрасно знаю мужское тело.

Тетины брови поползли вверх.

– О чем это ты?

– Ну то есть дядю можно считать мужчиной? – спросила Лейла, словно обращаясь к стакану.

Тетя замерла. Молоко медленно поднималось в медной кастрюльке. Лейла подошла к плите и выключила конфорку.

На следующий день баба́ выразил желание поговорить с ней. Они сели на кухне, у того самого стола, где он учил ее молитвам на арабском и рассказывал о черном и синем ангелах, которые придут навестить ее в могиле.

– Твоя тетя рассказала мне кое-что очень неприятное… – Баба́ запнулся.

Лейла хранила молчание, пряча трясущиеся руки под столом.

– Ты ела землю. Никогда больше так не делай. У тебя заведутся червяки, слышишь? – Подбородок баба́ скосился чуть в сторону, зубы сжались так, словно он решил разгрызть нечто невидимое. – И нельзя ничего придумывать.

– Я ничего не придумываю.

В пепельном свете, падавшем из окна, баба́ казался старше и как-то меньше, чем обычно. Он пристально и мрачно разглядывал дочь.