Элиас Гримм – Антология ужаса: Том третий (страница 12)

Он не бросил нож. Вместо этого, он медленно, намеренно, поднес его к своему горлу. Последнее, что он увидел, было искаженное отражение полицейских, их шокированные лица, их испуганные глаза. Он видел в них то, что хотел видеть – подтверждение своей силы, своего доминирования.

Он перерезал себе горло. Его тело обмякло, нож выпал из ослабевшей руки. Он упал, и в последние мгновения его жизни, когда мир погружался в темноту, он, возможно, увидел последнее, самое ясное отражение – отражение себя, наконец-то свободного от иллюзий, но также и свободного от жизни.

Прошли годы. Улицы Хельсингборга сменили свои краски, архитектурные стили, но старые истории, подобно призракам, продолжали витать в воздухе. История Эдварда, безумца, устроившего кровавую бойню, стала городской легендой, которую передавали из уст в уста. Его квартира, опустевшая и забытая, долгое время стояла как памятник его падению.

Однажды, когда городские власти решили провести реконструкцию района, рабочие вошли в полуразрушенное здание, где когда-то жил Эдвард. Среди обломков, под слоем пыли и паутины, они нашли его. Огромное, антикварное зеркало. Оно стояло, как ни в чем не бывало.

Один из рабочих, молодой парень по имени Ларс, почувствовал странное влечение к этому предмету. Ему казалось, что оно мерцает в полумраке, зовет его. Не задумываясь, он решил забрать его себе. Он не знал, какую ужасную игру он только что начал. Не знал, что в гладком, холодном стекле уже начинают появляться первые, еле уловимые отражения – отражения его собственных темных желаний.

Сон Наяву

Алан любил утро. Не буйное, залитое солнцем, а то, которое приходит тихо, после долгой, убаюкивающей ночи. Утро, когда мир еще дремлет, а воздух несет в себе едва уловимый аромат влажной земли и остывающего асфальта. Его квартира, обычно наполненная привычным шумом города, в эти предрассветные часы казалась островом покоя. Кофеварка тихо бормотала, разбуженная кнопкой, тени на стенах еще не решились уступить место свету, и где-то в глубине души таилось то самое, хрупкое ощущение предвкушения дня.

Но последнее время это предвкушение сменилось чем-то иным. Тревогой. Не той, что вызывают счета или неизбежные рабочие звонки, а более глубокой, экзистенциальной, которая шептала ему на ухо, что не все так просто, как кажется. Все началось с него. Сна.

Это был сон, который приходил не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы оставить после себя стойкий, промозглый осадок. Сон о месте, которое Алан знал, но в то же время – совершенно не узнавал. Это была старая, заброшенная мельница на краю города, место, куда он не ходил с детства. Но во сне она представала в ином свете. Массивная, покосившаяся, словно проклятая, она возвышалась на фоне грязно-серых небес. Внутри царил вечный полумрак, пропитанный запахом плесени, сырой древесины и чего-то неописуемо гнилостного.

В этом сне Алан всегда был один. Он бродил по скрипучим половицам, ощущая под ногами что-то липкое, и смотрел на механические части мельницы – огромные, ржавые шестерни, которые медленно, с мучительным скрипом, вращались, хотя ветер не дул. Они вращались сами по себе, будто подчиняясь неведомой, внутренней жизни. А где-то в темноте, за пределами видимости, слышался звук. Низкий, горловой, словно кто-то пытался выдавить из себя стон, полный невыносимой боли. Он не мог видеть источник этого звука, но чувствовал его. Чувствовал, как холод проникает сквозь его кожу, как сердце начинает биться учащенно, а пальцы немеют.

Пробуждение всегда было резким, выдергивающим из кошмара с такой силой, что подушка казалась мокрой от пота, а простыни – перекрученными, будто он боролся с чем-то невидимым. Он открывал глаза, видел свою знакомую спальню, и на несколько секунд облегченно выдыхал. Это был всего лишь сон. Просто плод уставшего сознания.

Но что-то было не так. Сегодня, встав с кровати, Алан заметил, что его любимая керамическая кружка, всегда стоявшая на прикроватном столике, лежала на полу, разбитая. Он был уверен, что ставил ее на стол. Он даже помнил, как ставил ее туда вчера вечером, проверяя, достаточно ли она заполнена водой. Это мелочь, он знал. Уронил. Бывает. Но в глубине души зародилось едва уловимое сомнение.

Подойдя к окну, он посмотрел на улицу. Утренний туман, густой и молочный, скрывал очертания зданий. Вдалеке, там, где виднелась окраина города, мелькали смутные, похожие на силуэты, очертания. Алан моргнул. Туман рассеялся, и там была лишь обычная городская застройка. Он покачал головой. Усталость, не более.

Он начал свой обычный ритуал – готовил кофе, слушал новости по радио. Но каждое утро теперь было сопряжено с этим странным ощущением, будто реальность вокруг него была чуть-чуть подернута дымкой, будто отдельные детали его мира жили своей, независимой жизнью, отказываясь подчиняться привычным законам. Этот сон – он становился все более реальным. И это пугало. Пугало сильнее, чем любое ночное чудовище.

Сон вернулся. Теперь он был более настойчивым, вплетался в саму ткань ночи. Алан просыпался не от испуга, а от отвращения. Мельница, покрытая слоем грязной влаги, казалась еще более зловещей. Ржавые шестерни продолжали свое неспешное, жуткое вращение, а стон из темноты звучал уже не просто как звук, а как призыв. Он чувствовал, как стены мельницы дышат, словно огромное, спящее чудовище, а запах плесени стал настолько сильным, что казалось, будто он вдыхает его даже во сне.

В этот раз, когда Алан бродил по скрипучим половицам, он увидел что-то. В дальнем углу, среди груды гниющих мешков, что-то блеснуло. Он осторожно подошел ближе, сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Это был небольшой, потускневший металлический предмет, похожий на часть старого механизма. Он был холодным на ощупь, и от него исходил тот же запах, что и от мельницы – запах гнили и ржавчины. Алан поднял его. Это было какое-то колесико с острыми зубцами.

Внезапно, из темноты раздался шорох. Не звук шагов, а более резкий, скребущий. Алан замер, затаив дыхание. Он не видел ничего, но чувствовал присутствие. Что-то незримое, наблюдающее. Ужас сковал его, но он не мог пошевелиться. Он чувствовал, как холод проникает в его кости, как взгляд, направленный из темноты, пронизывает его насквозь.

Утро наступило, как всегда, внезапно, вырвав его из этого кошмара. Алан проснулся, тяжело дыша. Его простыни снова были смяты, а на лице – капли пота. Он лежал, пытаясь прийти в себя, когда его взгляд упал на прикроватный столик. Там, рядом с книгой, лежал тот самый предмет. Маленькое, ржавое колесико с острыми зубцами.

Алан вскочил. Его сердце бешено колотилось. Этого не могло быть. Он видел его во сне. Держал в руках. А теперь оно лежит здесь? Он схватил его. Холодное, настоящее. Оно пахло так же, как во сне – гнилью и ржавчиной.

Он выскочил из спальни, прошел на кухню. Включил свет. Все было на своих местах. Но когда он взглянул в окно, он увидел его. Смутный, темный силуэт, похожий на высокую, худощавую фигуру, стоял на противоположной стороне улицы, среди густого утреннего тумана. Фигура не двигалась, просто стояла и наблюдала. Алан почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он смотрел на него, не отрываясь, и фигура, казалось, тоже смотрела на него. Секунду, две, три… Затем, с едва уловимым движением, она растворилась в тумане, будто ее и не было.

Алан прислонился к стене. Его руки дрожали. Это не просто совпадения. Это не просто плохие сны. Это… это проникает. В его мир. Он пытался рационально объяснить происходящее. Может, он просто принес эту деталь из сна? Но это казалось абсурдным. Упавшая кружка, странная фигура в тумане – все это было слишком реальным.

В течение дня он пытался отвлечься. Работа, звонки, встречи. Но его мысли постоянно возвращались к мельнице, к колесику, к фигуре в тумане. Он замечал странные мелочи. Незнакомые лица, которые казались ему смутно знакомыми, как будто он видел их во сне. Цвета, которые казались блеклыми, или, наоборот, неестественно яркими, будто выжженными. Он начал избегать зеркал, боясь увидеть там не себя, а кого-то другого. Или что-то другое.

Вечером, когда он шел по улице, он заметил, как дерево, растущее у его дома, выглядит… иначе. Его ветви были изогнуты неестественным образом, а листья казались слишком темными, почти черными. На мгновение ему показалось, что оно тоже издает слабый, похожий на стон звук. Он ускорил шаг, пытаясь убедить себя, что это всего лишь игра света и тени. Но чувство тревоги, пронзительное и ледяное, стало его постоянным спутником. Он боялся засыпать. Но еще больше он боялся не уснуть.

Третий сон был долгим. Алан чувствовал, как он медленно, мучительно затягивает его в свою бездну. Мельница предстала перед ним во всей своей гниющей красе. Ржавые шестерни вращались с таким скрипом, что казалось, будто само пространство стонет. А звук из темноты… Он стал более отчетливым. Это был не просто стон, а что-то похожее на шепот, состоящий из множества голосов, говорящих на непонятном языке. Этот шепот проникал в мозг, вызывая пульсирующую головную боль.

Он чувствовал, как на его кожу что-то сыплется – мелкая, грязная пыль. И запах… Запах стал невыносимо сильным. Алан чувствовал, что он не может дышать. Он пытался открыть рот, но из него вырывался лишь слабый хрип. Внезапно, он почувствовал прикосновение. Ледяное, скользкое, оно коснулось его руки. Алан вздрогнул, но не смог отдернуть руку. Он чувствовал, как оно скользит по его коже, оставляя после себя ощущение зуда и жжения.