Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Вера в пепел (страница 35)

Она вынула из-под карты узкий матерчатый свёрток и развернула. Внутри – три коротких верёвочки разного плетения, каждая с узелками в своём ритме.

– Сигналы, – сказала Хель. – На случай, если друг друга не слышите. Одна – «стоп», два коротких узла, пауза, один. Вторая – «влево уходи». Третья – «возвращаемся». Отдаётся рукой по плечу. Степняки поймут сразу, а горожане – через раз. Значит, у вас будет преимущество.

– Возьмём, – кивнул Маррик и тут же продёрнул шнур сквозь ремень, закрепив так, чтобы не болтался. – Кто идёт первым?

– Я, – без паузы сказала Айн. – Уши – у меня. За мной – Каэлен с «карманом» и записями. Замыкает – ты, чтобы видеть нас обоих и «держать» хвост. На открытых местах меняемся: пусть дорога слышит разные шаги.

– С палкой пойдёшь, – добавила Хель и подала Айн прямой, лёгкий дрын с железной «пяткой». – Здесь палка – не третья нога, а язык земли. Стук – короткий и честный. Камень врёт редко, но врать умеет. Пятка это слышит.

Она перевела взгляд на Каэлена и неожиданно протянула ему тонкий кусочек угля.

– Дай руку.

Он протянул ладонь. Хель отметила на запястье маленькую угольную точку и рядом – ещё две, короткие, как «два» в ночном счёте.

– Это тебе на память о ритме. Если устанешь – посмотри. Тело вспомнит. И ещё: не клади кость близко к груди. Она не любит «бас» башен. Держи ближе к поясу. Там – тише.

– Снабжение, – напомнил Маррик. – Сегодня до полудня встречаемся с нашими возами?

– Да, – сказала Хель. – На «Обожжённом пригорке». Увидите чёрный камень, будто рука приложила его к жару. Возы встанут на подветренной стороне. Слово для своих – «две песни». Ответ – «одна земля». Если кто-то скажет наоборот – уходите. Это «отражённый» сигнал, так ловят неопытных.

Она отстранила карту и вынула из-под неё глиняную пластину, чистую, с оттиснутой сеткой:

– Заполнишь вечером. Не здесь – уже в пути. Отметь, где «счёт» ломался, где «живую» воду нашёл, где «стекло» шептало. Мы сводим такие пластины раз в декаду и отсылаем по цепи в две стороны – в город и в степь. Пускай два мира хотя бы раз в десять дней слушают одно и то же.

– Значит, план таков, – подвёл короткую черту Маррик. – Выходим в ближайшие четверть часа. Линия – «Голубая переправа» – дугой в обход «шёпота стекла» – «Старый зуб» слева – к полудню «Обожжённый пригорок». Далее по ветру до «Согнутой жилки», слушаем «счёт», работаем пассивно, не включаем ничего, что тянет вниз. Связь – по расписанию Элиана. В случае «три—три» – уход в «глухие кусты». Пароль – прежний. Вода – только через «карман». На «держателях» не задерживаемся.

– И добавь, – тихо вставила Айн, – если увидим людей между «жилкой» и «костями», не подходим первыми. Пусть они решат, хотят ли разговор. Мы не охотники и не пастухи.

– Верно, – согласился Маррик.

Хель подняла глаза – впервые за утро в них мелькнула улыбка.

– Хорошая конструкция. Не идеальная – идеальные ломаются. А эта – гнётся.

Она собрала карту, завернула в грубую ткань и протянула Маррику:

– Возьми копию. Мою не унесёте – пусть эта будет вашей. – Потом на секунду задержала его руку. – И ещё: если к вечеру почувствуете, что тянет «петь» в зубах, – это «возврат». Башни зовут воздух обратно. В такие минуты у слабых кровь идёт носом. Не геройствуйте. Присядьте, наклоните голову, положите язык к нёбу и ждите, пока нота уйдёт.

Сборы заняли меньше времени, чем разговор. Всё было готово вчера: ремни, фляги, тонкие рукавички для работы с игольчатыми кристаллами, мешочек с углём, глина в плоских коробочках, сухие корни, по щепоти на человека, бинты, иглы, верёвки. Каэлен уложил кость Лиры в поясной карман, переложил записи ближе к телу, чтобы не «гремели» в сумке. Айн затянула повязку на волосах и обмотала запястье сигнальным шнуром, проверив, как ложится узор узлов на кожу. Маррик провёл ладонью по клинку – не потому, что сомневался, а чтобы пальцы вспомнили ширину стали.

Перед выходом Хель вынесла из угла низкий глиняный кувшин, на горлышке которого висела тонкая проволочка с тремя бусинами.

– Это «тихая вода», – объяснила она. – Отстояна от «живых» швов, держится ровно. По глотку перед «жилкой». И ещё – соль. – Она подала им маленький мешочек. – Сыпнуть на язык, когда «песня глины» глушит. Возвращает ухо в голову.

Они вышли на порог. Соль заскрипела под сапогами. Небо, ещё серое, подтягивало синеву от востока, и «трещина» вдалеке, та самая светлая жилка на горизонте, стала заметнее – не ярче, а честнее. Ветер, как и обещала Хель, был северо-восточный, сухой, и шёл ровно, без шалостей.

– Вернётесь – постучите в камень, – сказала Хель. – Если меня не будет, оставите пластину в нише. Возьму ночью. – Она посмотрела на каждого дольше обычного – не прощаясь, утверждая. – И помните: сегодня земля считает вслух. Завтра может шептать. А послезавтра – молчать. Не требуйте от неё одного языка.

– Спасибо, – сказал Каэлен., сами собой, родились слова, которые обычно не говорят горожане: – Пусть ветер не потратит вас зря.

– И вас, – коротко ответила Хель и закрыла дверь.

Они двинулись. Сначала – знакомая уже тропа к «Голубой переправе»: камень, вкрапления белых прожилок, редкие кусты «глухого» с узкими листьями, что шепчут даже без ветра. На подходе к мосту Айн замедлила шаг и подняла палку – один короткий, один длинный стук. Маррик тут же сместился левее, прикрывая им спину. Каэлен пригнулся, касаясь ладонью камня: «пульс» шёл ровно. Через минуту они уже были на середине пролёта. Вода внизу светилась матовым небесным, и казалось, что этот свет не отражает небо, а питается им.

За переправой дорога взяла вправо и пошла вдоль низкого гребня. Там начинались «костяные поля». Камень был бел и тонок, как плитки из старой раковины, местами ломкий, местами коварно упругий. Айн шла, как учила Хель: пяткой проверяла край, палкой – подрезала пустоты. Когда белый лист под ногой отдавал глухо – «держит». Когда звенел – обходили. Дважды дорожный «язык» выдал резкий звон – «шёпот стекла» тёрся где-то по соседству, но дуга обхода держала их вне его «языка».

К полудню клин жаркого света лег им на плечи. Показался «Старый зуб» – каменный выступ, тёмный, с белыми потёками соли, словно его облизал кто-то с слишком сухим ртом. Обогнули слева, как планировали. И там, на подветренной стороне, впервые почувствовали не просто запах соли – её вкус, как для детей в городе: мокрый палец – в солонку. Ветер приносил в рот тонкую пыль, и язык немел – не от холода, от монотонности. Каэлен достал щепоть «тихой соли» Хель, положил на язык, и вкус сразу «зацепился» – ухо вернулось в голову, как она и говорила.

Дальше шёл короткий ровный участок – будто сама земля дала им дорожку, чтобы дойти до «Обожжённого пригорка» без испытаний. На вершине действительно сидел чёрный камень, матовый, с оплавленным краем, будто его держали в огне и положили остыть на сырую глину. На подветренной стороне виднелись два низких воза с глухими бортами – «дорожная служба», как говорил Элиан. У одного борта стоял человек в коротком плаще, у второго – женщина с повязанными рукавами; оба делали вид, что смотрят в разные стороны.

Маррик вышел первым, не торопясь, открыто, подняв ладонь с «немым» пропуском не выше пояса.

– Две песни, – сказал он, как обычную фразу о погоде.

– Одна земля, – ответила женщина, не улыбаясь.

Обмен состоялся – короткий, как касание. Впрок – вода, перевязочные, тонкие стеклянные оболочки для образцов, ещё одна глиняная пластина «на случай». Женщина кивнула на небо:

– К третьей стражи «счёт» будет тише. Но сегодня башни споют раньше. Город не любит, когда здесь слышно громче. – И тише, уже почти губами: – С юга – пыль. Возможно, наблюдатели. Не привлекайте.

– Идём «тенью», – коротко сказал Маррик.

Они снова двинулись. С каждой ступенью мир собирался в одну задачу: дойти до «Согнутой жилки» вовремя, поймать «счёт», понять его, вернуться целыми. Никакой героики – только шаг, воздух, ухо, камень. А где-то далеко позади, за «костями» и за «Голубой переправой», город, наверное, уже готовил свой вечерний хор – чтобы заглушить, если понадобится, любой чужой голос.

На краю зрения дрогнула линия горизонта. «Жилка» была близко. Ветер перестал «кусаться» и стал тоньше, как струна, протянутая через пустую комнату. Айн подняла палку и, не оборачиваясь, пальцами постучала Маррику по плечу: два – пауза – один. Стоп. Впереди земля изменила цвет – стала не белой и не серой, а той странной медовой охрой, которую редко увидишь в этих местах. И из-под неё – не звук, а согласие со звуком, как вчера ночью: дыхание.

– Мы пришли, – сказал Каэлен еле слышно, хотя никто не просил его шептать. – Слушаем.

Они остановились на границе цветной полосы земли, словно перед чертой, которую не стоит переступать без уважения. Охристая почва выглядела чужой: она была мягче, чем камень, но не пыльная – будто влажная внутри, хотя небо было сухим. Лёгкий туман, почти незаметный, поднимался на высоту человеческого колена и рассыпался при каждом движении воздуха, как если бы сам ветер боялся тревожить эту полосу.

Айн первой присела, провела пальцами по поверхности. Крупинки почвы прилипли к коже, оставив тёплое ощущение, не обжигающее, но неожиданно живое.

– Слушайте, – сказала она.