Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Вера в пепел (страница 1)

Elian Varn

Хроники Истекающего Мира. Вера в пепел

Пролог: Ветер перемен

Прошло девять месяцев с той ночи, когда небо над Этерией разошлось багровым шрамом, и земля впервые заплакала солью. Девять месяцев – не год, но достаточно, чтобы привычки стали осторожнее, а взгляды – настороженнее. Этерия всё ещё дышала, однако дыхание её стало прерывистым, как у человека, поднимающегося по лестнице с надсадной грудью: Вены Сердцеверия то гудели ровно, то внезапно стихали, и тишина эта была не покоем, а тревогой.

В Аэлирийской столице выросли новые башни – высокие, в узорах рун, с венцами из меди и кристалла. Днём они источали пар и сухое сияние, ночью – гулкое, почти морское свечение, от которого стены домов казались тоньше, чем прежде. Имперские механики – в кожаных фартуках, с выжжёнными рунами на рукавных манжетах – бегали между реакторами, проверяли круги, мерили «утечки», записывали цифры, словно числа могли удержать землю от дрожи. По улицам тянулись повозки с кристаллами, укрытыми брезентом; на перекрёстках стояли стражники, глядевшие не на людей – на небо.

Город оброс новыми звуками. Искры в рунных каналах жужжали, как поздние осы; котлы в цехах дышали глубоко; от свитков, где переплетались чернила и тонкие нитки рунной меди, пахло горячим воском и морозцем. На рынках меньше пели, больше торговались: соль стала словом, которое произносили шёпотом, будто само имя её могло навлечь беду. На окраинах поставили купола-успокоители – тонкие, как паутина, но стоящие, если их не трогать. Горожане привыкали к правилам: не проходить близко к меткам с черточкой «утечки», не зачерпывать воду там, где мерцает, не трогать белую пыль даже щепотью.

За городской гранью другой мир перестраивался без чертежей. Бледные степи светлели не от снега: земля там словно выцветала, и даже небо теряло краску. Белые трещины расползались, как сухие реки, оставляя за собой участки, где трава превращалась в ломкий пепел от одного шага. Кочевники меняли пути, водопои смещались – привычные стоянки становились чужими за одну ночь. На легких шатрах степняков появились полосы из плотной ткани – щиты от соляных ветров, от которых трещали губы и ломило суставы. Старики учили детей искать воду не по звуку и не по запаху – по памяти: «Там, где прошлой весной стояла камышовая тень, там, может быть, осталась тонкая жилка». Камышовая тень часто обманывала.

Изумрудные земли тоже изменились. Лес отозвался первым: сначала пропали птицы – не все, но самые голосистые; потом грибы, что держали влагу у корней, стали редкими, их шляпки белели по краям. Рыбаки говорили, что в реке проступил привкус металла – не во всех местах, пятнами. Пчёлы возвращались в ульи медленнее, а мед становился резче на языке. Деревни, что жили лесом и рекой, перестали рисовать на воротах сказочные узоры – сменили их на метки защитных трав, подвязанных красной ниткой.

На дорогах прибавилось людей. Беженцы – не бедняки и не богачи, просто люди – шли тесными семьями: двое тащат повозку, третий несёт ребёнка, четвёртый везёт бочку со старой водой, берегут её, как святыню. Говорили, что к югу есть колодцы, где вода тяжёлая, но ещё не горькая. Говорили, что на севере строят окна в землю, через которые можно «тихо» черпать эссенцию, не тревожа Вены. Говорили всякое. И в каждой истории слышалась просьба: «Пусть кто-нибудь знает, что делать».

Только друиды Сердцеверия молчали. Иногда их видели на границах белых пятен – стояли, прислонив ладони к земле, слушали, не двигаясь, будто со временем можно договориться, если не торопиться. Иногда их находили в лесных святилищах, где корни переплетены так, что шагнуть страшно – внезапно упрёшься в живую жилу. Считалось, что они слышат то, что другие только догадываются: как ток эссенции меняет путь, как земля стонет, когда к ней подбираются слишком близко. Их молчание неизменно казалось упрёком.

За девять месяцев Этерия не стала другой планетой, но стала другим домом. Люди по-прежнему пекли хлеб, женились, рожали, смеялись иногда – смех стал тише, зато всё чаще звучал вечером, когда в окнах горел тёплый свет. И всё же мир как будто ощупывал собственные стены в темноте, ища трещину, из-за которой стало сквозить.

Ночные ветра научились говорить солью. Они приходили не каждый день, и не были бурями – наоборот, тянулись ровным, почти ласковым потоком, как если бы кто-то дул через трубку. Утром после таких ветров на траве появлялась тонкая белая бахрома, по краям листьев – сухое кружево. Иногда хватало ладонью провести по забору – и пальцы становились шершавыми, как будто по ним прошлись мелким песком. Люди привыкли умываться холодной водой, чтобы смыть слово «соль» с кожи, хотя понимали: соль не на коже.

В степях кланы уходили всё глубже, туда, где карты превращались в рассказы. Родовые знаки переплетались на полотнищах, как всегда, но в песнях прибавилось слов о предках, что обходились без магии. Мальчишки учились стрелять из малых луков, не ради войны – ради дальности: дичь держалась на расстоянии. Девушки запоминали места теней: тень от груды камней и тень от мёртвого дерева – разные, пить из-под второй нельзя. У костров не спорили, когда говорить правду, – спорили о том, как долго её говорить: правда тяжёлая, как бочка с водой, не каждому по силам.

Раз в месяц, когда луна становилась тонкой, как руническая черта, кочевники пересекались взглядами с чужими огнями на горизонте. То были имперские лагеря – ровные линии палаток, сияющие маяки, тянущие в небо прозрачные нити. Там работали насосы, качавшие не воду – «тишину»: выравнивали фон Вен, говорили инженеры, «снимали напряжение». Степняки отворачивались. Они не верили словам, где «тишина» и «насос» стоят рядом.

На северных опушках, в тени старых дубрав, двигались редкие процессии. Люди, не кланные, не имперские – свои. Они шли без песен, не так как были печальны, просто так было нужно. Перед ними шагал седой человек с посохом, за ним – женщина с тёмной косой и мальчик, едва старше подростка. Они несли свёртки с травами, корнями, каплями смол, которые знали дорогу сквозь темноту. Там, где им встречались белые островки – не снег, соль, – они останавливались, расстилали грубое полотно, насыпали угля, капали отваром из полыни и мирры. Дым поднимался тонко и уходил вниз, в землю, как если бы его звали.

Святилища Сердцеверия были простыми и сложными одновременно: иногда – круг камней и корней, иногда – только место, где вода в ручье звучала на полтона ниже. Друиды не ставили там знаков – они не любили, когда с ними разговаривают табличками. Их разговор шёл в другом регистре. Старший становился на колени, касался лбом земли, и долго молчал. Другие молчали вместе с ним. Иногда он поднимал голову и говорил: «Ещё держится. Здесь – держится». И вся процессия уходила без слов радости, но с дыханием легче.

Имперские лесничие считали их фанатиками. Некоторые горожане – террористами, если верить новым листовкам: «Они мешают прогрессу». Но люди, у которых под окнами падали старые яблони, просто смотрели на эти тёмные фигуры и тихо надеялись, что молчание – тоже работа.

Однажды к святилищу пришёл человек в плаще цвета пыли и опустился на корточки у края круга. Он не был друидом – на его перчатках виднелась рунная строчка, а на ботинках – белые разводы от соляного ветра. Он долго слушал, потом вздохнул и сказал женщине с косой:

– Мы ставим регуляторы, где вы просите. Там меньше трещит. Но колодцы, что вы открыли внизу, идут к жилам. Кто-то возьмёт их без нас.

Женщина посмотрела на него, не упрекая и не соглашаясь:

– Кто-то – обязательно. Вопрос – когда перестанут спрашивать у земли.

– Земля не отвечает, – сказал он.

– Она отвечает тишиной, – сказала она. – Вы её не слышите.

За девять месяцев эти разговоры стали привычными. И всё же в каждом слышалось что-то новое: нетерпение. У степняков – к небу, которое не даёт дождя. У леса – к людям, которые забыли, как называть деревья по именам. У империи – к миру, который не желает укладываться в графики.

В ту осень, когда первые заморозки легли на траву слишком рано, а листья на некоторых деревьях не пожелтели – просто потускнели, – над горами вспыхнул тонкий алый след. Он не был грозой и не был северным сиянием. Он был, как надрыв в ткани. На миг птицы притихли, а собаки в деревнях зарычали на пустоту. Люди посмотрели вверх и отвели взгляд, каждый думая своё. Друиды подняли головы, и старший произнёс:

– Это не знак. Это ответ.

Совет Империи заседал теперь чаще, чем когда-либо. Зал – высокий, световой, с окнами, выходящими на рунические башни, – наполнили новые предметы: прозрачные плиты с линиями Вен, лампы с мягким голубым светом, картографические механизмы, где крутящиеся кольца обозначали узлы напряжений. На столе между креслами лежали свитки с цифрами, и рядом – маленькие мешочки с серой пылью: память о полях, которых больше не было.

Архимаг Элиан вошёл без свиты. Он стал тоньше за эти месяцы – в лице обозначились тени, а в движениях – экономия. Харизма его не стала меньше – просто стала суше, как огонь, который горит не для красоты, а для работы. Он снял перчатки, положил их на край стола и сказал без преамбулы:

– У нас есть окно в девяносто дней. Потом кривые уйдут за допустимые пределы.