Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Цена тишины (страница 45)

– А если на север? – крикнула женщина.

– Север закрыт другими стенами, – мрачно ответил кочевник. – Эта равнина – кольцо. Её не обойти.

Слова его опустили плечи людей. Много дней пути, столько смертей – и всё ради того, чтобы упереться в бесконечный белый вал.

Каэлен сидел, тяжело дыша. Соль в груди была тише, но не молчала – она вибрировала едва заметно, словно стена разговаривала с ним одним. Он чувствовал: за гладью есть что-то большее, чем камень или кристаллы. Что-то живое.

Лира склонилась к нему. Её лицо было бледным, но голос твёрдым: – Что она хочет?

Каэлен закрыл глаза. На миг он услышал тот же гул, что в бою: «Ты – дверь. Ты откроешь». Он вздрогнул и прошептал: – Она ждёт меня.

Лира побледнела ещё больше, но её пальцы крепче сжали его руку. – Тогда мы должны найти другой путь. Любой. Даже если придётся уйти вглубь равнины.

Айн услышала и шагнула ближе. – Ты сам видел. Она тянется только к тебе. Если мы пойдём дальше вдоль стены, она снова попытается взять тебя. И в следующий раз… – она замолчала, но её взгляд был ясен.

Каэлен поднял голову. Он видел лица людей – измождённых, исцарапанных, но ещё живых. Они ждали решения. Его решения.

– Мы не можем вернуться, – сказал он тихо. – Мы не можем уйти в пустоту. Остаётся только идти вперёд. Но не вдоль неё. Через неё.

Толпа ахнула. Крики, шёпоты, проклятия – всё смешалось. Кто-то кричал, что это самоубийство. Кто-то плакал, молясь, чтобы он ошибался.

Айн смотрела прямо ему в глаза. – Ты уверен?

– Нет, – ответил Каэлен. – Но другого пути нет.

Старший кочевник медленно кивнул. – Тогда завтра. Сегодня люди слишком слабы. Пусть отдохнут. А завтра – мы попробуем войти.

Эти слова легли на лагерь тяжёлым грузом. Люди молчали, прячась в тени друг друга. Только дети ещё пытались уснуть, не понимая, что ждёт их утром.

Каэлен лёг, но сна не было. Он слушал дрожь соли в груди и чувствовал: завтра он должен будет открыть не только стену, но и самого себя.

Рассвет пришёл не с теплом, а с ледяным дыханием. Белое сияние стены поглотило первые лучи солнца, и казалось, что оно исходит не от небес, а от самой земли. Люди поднимались нехотя, их лица были серыми от усталости, глаза красными от бессонной ночи. Никто не сказал ни слова, когда Каэлен поднялся и направился к валу.

Он шёл впереди, Лира – рядом, Айн и кочевники замыкали строй, держа оружие наготове. Толпа следовала за ними, будто связанная невидимой верёвкой страха и надежды. Каждый шаг отдавался эхом в белой пустоте.

Когда они приблизились к стене, та изменилась. Гладкая поверхность дрогнула, и на ней проступили очертания: высокий свод, похожий на врата. Края его были вырезаны так точно, словно сама соль решила подыграть их ожиданиям.

Толпа ахнула. Кто-то упал на колени, кто-то протянул руки к сияющей арке. Даже самые уставшие заговорили, загудели: «Дверь… дверь…».

– Она показывает то, что мы хотим видеть, – глухо сказала Айн. – Это не дверь. Это её пасть.

– Но если это единственный путь, – возразил один из мужчин, – то какая разница? Мы всё равно погибнем, если останемся здесь.

Каэлен остановился прямо перед вратами. Соль в его груди дрожала, но на этот раз – иначе. Не рвалась наружу, а будто ждала его решения. Он протянул руку и коснулся белой поверхности. Она была холодной, но не твёрдой – пальцы погружались, словно в густую воду.

В тот же миг голоса хлынули в его сознание. Тысячи голосов, зовущих, обещающих. «Внутри – покой. Внутри – дом. Внутри нет боли». Он вздрогнул, но не отдёрнул руки.

Лира схватила его за локоть, её голос дрожал: – Если войдёшь, она заберёт тебя.

– Она заберёт нас всех, если я не войду, – ответил он.

Старший кочевник подошёл ближе, его одноглазый взгляд был суров и твёрд. – Мы пойдём за тобой. Но помни: если это дорога к смерти, то и твоя кровь будет первой.

Толпа молчала, но напряжение в их взглядах говорило то же самое. Они верили ему, но вера их держалась на тончайшей ниточке.

Каэлен глубоко вдохнул. Соль в груди зазвенела, будто отвечая на его решимость. Он шагнул вперёд – и его тело прошло сквозь белую гладь, словно через туман.

Внутри было не темно. Там был свет. Холодный, белый, бесконечный. Он оглянулся – за ним шла Лира, не отпуская его руку. За ними медленно двигались остальные.

Айн вошла последней, и её голос, жёсткий и низкий, прозвучал в тишине: – Если это дорога в ад, мы пройдём её вместе.

Стена сомкнулась за их спинами, и равнина осталась позади.

Белый свет окружал их со всех сторон. Казалось, они вошли не в стену, а в бесконечный коридор, где не существовало ни верха, ни низа. Пол мерцал, словно из хрусталя, стены переливались живым блеском, а воздух вибрировал, будто каждая частица здесь пела.

Но эта песнь была не радостью. Она была зовом.

Шаги звучали гулко, хотя поверхность под ногами не казалась твёрдой. Люди держались вместе, но каждый раз, когда кто-то отставал, свет вокруг сгущался, и фигура начинала таять, будто растворялась. Тогда Айн бросалась к нему, тащила обратно, и только так удавалось сохранить строй.

– Держитесь рядом! – её голос срывался на крик. – Никто не отходит ни на шаг!

Но удержать всех было невозможно. В коридоре начали появляться образы. Они вырастали прямо из сияния – силуэты родных, друзей, потерянных в прошлом.

Одна женщина закричала и рванулась вперёд – к ребёнку, что стоял с протянутыми руками. Мужчина попытался ухватить её, но опоздал. Она коснулась белой фигуры, и её тело в тот же миг распалось на искры, словно соль втянула её в себя.

Толпа завыла, но идти пришлось дальше.

Каэлен шёл впереди. Соль в груди звенела, и он понимал: образы не случайны. Коридор кормился их памятью.

И он увидел её.

Мать. Та самая, какой он помнил её до гибели деревни. Она стояла всего в нескольких шагах, её глаза были мягкими, полными тепла. – Каэлен, – прошептала она. – Ты сделал так много. Но тебе больше не нужно страдать. Иди ко мне.

Он остановился. Ноги словно приросли к земле. В груди соль ожила, гул её смешивался с голосом матери. На миг ему показалось, что всё было зря – бегство, страдания, кровь. Что проще всего просто пойти вперёд, в её объятия.

– Каэлен! – голос Лиры ударил, как хлыст. Она вцепилась в его руку, её глаза горели. – Это не она! Слышишь?! Это не она!

Он дрожал, сердце рвалось. Но он выдохнул и отвернулся. Образ дрогнул, лицо матери исказилось, и фигура распалась в белую пыль.

В тот миг он понял: коридор проверяет их. Не силой – памятью. Каждый должен пройти сквозь свою боль.

Позади раздался крик. Мужчина увидел жену, бросился к ней и исчез. Потом ещё один – к отцу. Коридор жил их потерями, питался ими, и с каждым шагом голоса становились громче, настойчивее.

– Они не остановятся, – прохрипела Айн. – Он будет брать нас, пока не останется никого.

Каэлен сжал зубы. Соль внутри загудела так, что казалось, её хватит на то, чтобы разорвать сам коридор. – Тогда я должен говорить с ним.

Он шагнул вперёд, туда, где свет сгущался, превращаясь в нечто большее, чем образы. В сердце стены ждала сама её воля.

Коридор сужался. Белый свет стал плотнее, вязким, как густой туман, в котором трудно дышать. Голоса усиливались, и теперь они звучали не вокруг, а внутри каждого шага, каждого вдоха.

Каэлен чувствовал, что соль в его груди тянется вперёд, будто её зовут домой. Он шёл первым, и за его спиной люди едва держались – одни хватались за стены, другие шли почти наощупь.

И тогда свет перед ним собрался в форму.

Сначала – бесплотную, размытый силуэт. Потом он обострился, обрел черты. Это было лицо. Но не одно: оно постоянно менялось. Мать, отец, Лира, Айн, старик из его деревни, Гайом… каждый миг новый образ. Каждый – живой.

– Ты пришёл, – сказал голос. Он был и мужским, и женским, и детским, и старым одновременно. – Ты – дверь, как мы знали. Ты – тот, кто помнит всех.

Каэлен остановился. Соль в груди гудела так сильно, что сердце готово было лопнуть. Он поднял руку, и белый свет на мгновение дрогнул, повторяя его движение.

– Ты – не они, – сказал он хрипло. – Ты – то, что осталось после них.

– Мы – они, – ответил голос. – Мы – всё, что потеряно. Мы – их слова, их боль, их память. Ты носишь нас в себе. А значит, ты уже наш.

Позади раздались всхлипы. Несколько беглецов увидели в этом лице своих родных и протянули руки. Айн рванулась вперёд, но Каэлен поднял ладонь, остановил её.

– Если вы – память, – произнёс он, и в голосе его дрожала ярость, – тогда зачем вы убиваете живых?

Свет дрогнул. Лицо на миг стало пустым, без глаз и рта, но затем вновь обрело черты. Теперь это был Гайом. – Мы не убиваем. Мы возвращаем. У живых всё уходит – годы, дыхание, любовь. Мы сохраняем. Мы – тишина, в которой нет боли.

– Нет жизни, – перебил Каэлен.

Соль внутри взвыла. Он почувствовал, как белый коридор давит, пытается втиснуть его в себя. Но он стоял.

– Ты хочешь, чтобы я открыл тебя, – сказал он. – Чтобы я впустил тебя в мир.

– Ты уже открыл, – ответил голос. – Каждый шаг, каждая смерть вела тебя сюда. Нет выбора. Есть только конец.