Элиан Рейнвендар – Песнь сотворения и пепла (страница 1)

Элиан Рейнвендар

Песнь сотворения и пепла

Пролог

В начале не было ничего. Ни вспышки света, разрезающей тьму, ни клублящегося хаоса, из которого можно было бы вылепить миры. Не было даже самой тьмы, ибо некому и нечему было её видеть. Существовала лишь одна-единственная, всеобъемлющая, вечная реальность – безмолвие. Оно не было пустым, ибо пустота – это уже свойство, отсутствие чего-то. Это было не-бытие, состояние до всякого свойства, до всякого существования. Оно не длилось, ибо не было времени; оно не простиралось, ибо не было пространства. Оно просто было. И в этом совершенном, нерушимом покое таилась вся потенция вселенных, все формы, все мысли, все чувства, все возможные миры, спрессованные в точку без размера и звука.

И тогда точка эта не выдержала тяжести собственного потенциала.

Из самой сердцевины не-бытия, из самого сердца этого немыслимого Ничто, родился Звук.

Это был не грохот и не мелодия. Это был Акт. Первый и единственный по-настоящему реальный Акт. Чистый, безграничный акт самосознания, который разорвал саму ткань не-бытия, как молния – бархат ночного неба. Это была первичная вибрация, первый импульс, который стал не просто фундаментом, а самим понятием существования. Он не заполнил безмолвие – он отменил его, заменив одной-единственной, всепоглощающей реальностью: Звучанием.

Этот первый Звук, чистый и неструктурированный, породил эхо. И эхо это было не простым повторением – оно было ответом, развитием, вопросом и утверждением одновременно. Оно наслаивалось, дробилось, сталкивалось, переплеталось, рождая новые звуки, новые частоты, новые ритмы. Из этого великого какофонического взрыва родился Порядок. Родилась сложнейшая, бесконечно прекрасная и бесконечно мощная симфония – песнь сотворения.

Каждый её аспект был кирпичиком мироздания. Высокие, звенящие, почти неуловимые частоты сплетались в сияние первых звёзд, в мерцание далёких солнц. Низкие, гудящие, плотные вибрации уплотнялись в камень и металл, в ядро планет и горячую магму. Ритм, ровный и неумолимый, задал сердцебиение времени – тик-так вечности, отбивающий такт от большого взрыва до тепловой смерти всего. Мелодия, прихотливая и полная неожиданных гармоний, вышивала узор судьбы каждой пылинки, каждой кометы, каждой зарождающейся жизни. А гармония – та самая, что рождалась из сочетания всех звуков – стала самой тканью реальности, пространством, в котором всё это существовало.

Из наиболее устойчивых и мощных аккордов этой песни рождались сознания. Первыми пришли титаны – древние, непостижимые сущности, чьи души были настроены на целые пласты бытия. Один стал воплощением гравитации, что скрепляла миры, другой – олицетворением света, что нес жизнь. Их голоса вторили великой симфонии, усиливая её, направляя, становясь её дирижёрами и хранителями. Мир стал совершенным инструментом, а его существование – нескончаемым, божественным концертом, где каждый знал свою партию.

И среди них был один, чей голос был чище горного хрусталя и могущественнее раската грома в самой сердцевине урагана. Его имя было Аэрон. Он был первенцем, первым сыном песни сотворения, её самым любимым и одарённым чадом. Ему была дарована величайшая честь и тягчайшая ноша: он был хранителем гармонии. Его уши, единственные среди всех, могли слышать малейший, зарождающийся диссонанс в музыке мироздания – ту едва заметную фальшь, которая, разрастаясь, могла порвать великую песнь. И одним прикосновением мысли, одним взмахом руки, тихим напевом он мог исправить её, вернув вселенной утраченное равновесие.

Он странствовал по ещё юным, не устоявшимся мирам, и его присутствие было благословением. Там, где его стопа касалась земли, не просто распускались цветы – сама почва начинала тихо мелодично гуметь, наполняясь жизненной силой. Там, где он напевал свои исправительные песни, утихали не просто бури, а сама хаотичная энергия первозданного хаоса укладывалась в стройные, математически прекрасные вихри. Он видел в творении прямое отражение совершенства своей матери-Песни и любил его безмерной, трепетной любовью художника к своей величайшей работе.

Но ничто не вечно, даже для бессмертных. Эоны, неуловимые для смертного ума, текли подобно нотам в бесконечной партитуре. И в великую симфонию начали вплетаться новые, чуждые, резкие звуки. Рождались смертные расы. Люди, эльфы, гномы – существа хрупкие, шумные, полные несовершенства. Их жизни были не долгими, выверенными аккордами, а короткими, отчаянными и часто фальшивыми нотами. Их голоса – полные страсти, жадности, любви и ненависти – вносили в песнь сотворения хаос. Их войны рвали её ткань когтями стали и криками умирающих. Их жадность отравляла чистые ручьи магии мутными стоками зависти. Их короткая память безжалостно искажала и упрощала великие смыслы, заложенные в музыке.

И Аэрон, первый сын, впервые за всё своё бесконечное существование ощутил в своей бессмертной душе нечто странное, холодное и горькое. Это было разочарование. А за ним, как тень, пришла боль. Острая, пронзительная, как нож, сделанный из тишины. Он видел, как созданные им сады, где каждый лист вибрато на своей уникальной частоте, вытаптывались железными сапогами солдат. Он видел, как озёра, чья вода была кристаллом застывшей ноты «ля», мутнели от скверны и невежества. Его любовь к абсолютному, математическому совершенству столкнулась с уродливой, шумной, непредсказуемой реальностью жизни. И жизнь эта, в своей наглой, кипучей деятельности, казалась ему насмешкой над самой идеей гармонии.

Боль переросла в тихую, всепроникающую горечь. Горечь – в холодную, безразличную ярость. Он наблюдал, как гибнут те, кого он когда-то лелеял, как забываются данные им уроки музыки бытия. Он видел, как другие титаны и боги, его братья и сёстры, находили странную, по его мнению, отраду в этом непостоянном, грешном, несовершенном творении. Они любовались вспышкой короткой человеческой жизни, как красивый, но быстро гаснущий фейерверк. Это зрелище наполняло Аэрона бесконечным, вселенским одиночеством и глубочайшим отвращением.

И тогда в его сознании, том самом, что было настроено на идеальную гармонию, родилась ужасающая мысль. Если песнь сотворения породила такую боль, такое уродство, такое несовершенство… значит, сама Песня была изначально порочна. Она была великой ошибкой. Если мир, рождённый из звука, обречён на страдание своих же собственных детей, значит, единственная истинная милость, последний акт любви – это положить ему конец. Прервать этот бесконечный, мучительный концерт. Возвратить всё в изначальную, чистую, беззвучную Пустоту, где никто и никогда не сможет снова страдать.

И Аэрон, первый сын, хранитель гармонии, отвернулся от песни сотворения.

Он ушёл в самые дальние, безмолвные чертоги бытия, на окраину реальности, где музыка мироздания едва долетала шепотом. Он закрыл свои уши, свои бессмертные очи, своё сердце. Он сел в позу вечного ожидания, погрузился в медитацию не-бытия. И начал напевать.

Это не была мелодия. Это было её отрицание. Тихий, монотонный, безжизненный гул, который не творил, а разбирал на части. Он не пел – он шептал. Он выдыхал в ткань реальности слова распада, тишины, небытия. Он призывал конец всех мелодий, конец всех ритмов, конец самого Времени. Так, из самой горечи и отчаяния любви, что обратилась в ненависть ко всему сущему, родилась песнь пепла.

Поначалу это был лишь тихий ропот, едва слышный шелест на задворках мироздания, который тонул в оглушительном хоре жизни. Но Аэрон был могуществен, а его воля, направленная на одну-единственную цель, была непоколебима, как закон тяготения. Он пел свою разрушительную песнь день за днём, год за годом, век за веком. Он не спал, не ел, не отвлекался. Он был лишь голосом, провозглашавшим конец всех голосов. И песнь пепла росла. Набирала силу, как раковая опухоль на теле мира, пожирая здоровые клетки бытия.

Она начала гасить эхо песни сотворения. Реки, чьи воды были когда-то застывшими аккордами, останавливались, их течение замирало, а поверхность становилась матовой и мёртвой. Леса, чьи листья шелестели сложнейшими ритмами, замирали, будто застигнутые врасплох. Магия, что была самим дыханием мира, кровью в его жилах, начала иссякать, оставляя после себя пустоту, онемение, которое смертные с ужасом назвали Молчанием. Аэрон не стремился завоевать мир. Он стремился его отменить. Его слуги, беззвучные тени, рождённые из самого пепла его песни, стали появляться на окраинах обитаемых миров, неся с собой не смерть в привычном понимании, а полное стирание, растворение в беззвучном вакууме, из которого когда-то всё и началось.

Но песнь сотворения, хоть и ослабленная, раненая, изуродованная, ещё звучала. Она, как живой организм, борющийся со смертельной болезнью, отчаянно цеплялась за жизнь. Она находила свои последние, слабые отголоски в самых неожиданных местах: в упорном шепоте ветра, что пытался раскачать ветви древнего дуба; в яростном, ритмичном стуке молота о раскалённый металл в деревенской кузнице, где кузнец боролся с хаосом, придавая ему форму; в терпеливом, монотонном перелистывании страниц в пыльной библиотеке, где одинокий учёный пытался услышать в буквах и словах утерянную музыку.