Эли Ро – Тот, кто срывает цветы (страница 7)

– Он сказал, что у него нет для меня подарка…

– Что?

– Сказал, что нет подарка, – повторил я, глядя мимо Бастиана. – Он не убил меня, потому что у него ничего для меня не нашлось.

Глаза Бастиана широко распахнулись, когда он понял, что я имею в виду.

– Тогда тебе чертовски повезло, – сказал он после долгого молчания, а потом обеспокоенно моргнул. – Давай, приляг, у тебя все лицо красными пятнами пошло.

Я тяжело задышал. Палата вращалась, перед глазами мерцали белые точки.

– Выпей.

Бастиан протянул мне стакан, но я не удержал его и расплескал всю воду.

– Послушай, Лео, ты в порядке. Ты жив. Это самое главное, понял? Ванденберг… он тебя не тронет. Я уверен, что он уже далеко от Регенсбурга. Он ведь не такой идиот, верно?

И тут я понял, что Бастиан оказался первым, кто вслух озвучил мой самый главный страх. Эта мысль не давала мне покоя. Нужно быть сумасшедшим, чтобы остаться в городе, где тебя ищут, но ведь у Ванденберга и так не все дома. Я боялся до дрожи, что он ворвется в больницу, найдет мою палату и убьет меня.

– Все будет хорошо.

Я молчал.

– Ему нет смысла тебя убивать. Ты ведь далеко не единственный, кто знает, как он выглядит. У полицейских есть все данные о нем, ты не расскажешь ничего нового. Ты не опасный свидетель. Ванденберг не будет так рисковать.

В словах Бастиана был смысл, но успокоиться полностью я все равно не мог.

– Охранник… – я припомнил его фамилию. – Шрайбер не заслужил такой смерти.

Бастиан прикусил нижнюю губу.

– Он ведь даже не защищался, – тихо сказал он. – На камере видно, что он почти потерял сознание от приступа к тому моменту, когда Ванденберг там появился.

– Куда он выстрелил? – зачем-то спросил я.

– Ты не хочешь этого знать.

– Куда?

Бастиан посмотрел на меня, и я уловил в его взгляде всю строгость и серьезность, с какой обычно смотрела на нас его тетя, если мы шумели.

– Сказали, что оба раза в голову.

Я кивнул. Мне нечего было на это ответить.

В палату вошел отец с двумя пластиковыми стаканчиками. Я постарался выглядеть бодро, но вряд ли у меня получилось.

– Как вы тут?

– Нормально, – вяло отозвался я.

– Рассказываю Лео про перевал Дятлова, – пожал плечами Бастиан.

– О, – отец выгнул бровь, – неужели?

– Ну да. Это же очень интересно.

– Тогда я тоже с удовольствием послушаю, – отец протянул один стаканчик Бастиану. – Взял нам по кофе, а тебе пока нельзя, – он взглянул на меня. – Заварить тебе чай?

Я отрицательно помотал головой.

Отец сидел с нами весь вечер, поэтому Бастиану пришлось воскрешать в памяти все, что он знает о гибели группы туристов. Это не было для него проблемой, потому что Бастиан с ума сходил по таким историям. Он рассказывал мне про лощину черного бамбука10, про капкан дьявола11 и аномальные зоны атлантического океана. Особенно мне нравилось выслушивать всю эту чертовщину ночью, когда Бастиан оставался у меня. Мы до самого утра болтали о всяких небылицах, а к обеду выползали из моей комнаты сонные и помятые. Мама встречала нас укоризненной улыбкой и оладьями с джемом.

Около десяти отец сказал, что отвезет Бастиана домой. Они ушли, а я остался в одиночестве, терзаемый мыслями о том, почему же я ничего не рассказал своему лучшему другу. Я ведь и ждал его по большей части потому, что хотел поделиться с ним правдой, выплеснуть то, что утаил от всех остальных.

Бастиан всегда был гораздо рассудительнее меня. Он бы не совершил такую глупость, как я. Отчасти я боялся его разочарования, его немого укора. В то же время мне казалось, что нас могут подслушать. Была и третья причина, самая главная, мне казалось, что своим молчанием я огражу друга от опасности. Сейчас я задаюсь вопросом: от какой опасности я тогда вознамерился его уберечь? Узнай Бастиан о том, что это я поспособствовал побегу Ванденберга, ничего бы не изменилось, но в тот момент мои мысли путались так сильно, что я вообще не мог понять, как мне поступить.

Я думал, что в одиночестве я смогу расслабиться, но стоило двери захлопнуться, как на меня вновь обрушилась сильная тревога. Мне хотелось броситься за отцом и Бастианом, но я не мог этого сделать. Вместо этого я лежал в глухой палате, пытался унять сердцебиение и возвращался к тому, что сказал мне Бастиан.

– Он тебя не тронет, – шептал я. – Он не будет так рисковать, потому что это не имеет смысла.

Меня колотило то ли от нервов, то ли из-за того, что я действительно замерз. Я вспомнил про свитер в своем рюкзаке и быстро достал его дрожащими руками.

– Он уже далеко, – негромко продолжал я, путаясь в рукавах. – Самое страшное позади.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мимо больницы проходили редкие прохожие, из их ртов вырывались крохотные облачка пара. Мне вдруг захотелось услышать жизнь, ощутить, что я заперт в больнице не навсегда. Я открыл окно и полной грудью вдохнул свежий зимний воздух. До меня донесся голос какой-то девушки. Ее не было видно, должно быть, она стояла под козырьком больницы. Девушка что-то весело тараторила про Рождество и постоянно смеялась.

Я запрокинул голову, задержал взгляд на редких холодных звездах и вдруг понял, что так и не позвонил маме, не поздравил ее с праздником, который она всегда ждала с нетерпением.

И на душе у меня стало еще горестнее.

Глава 3

Роза

1

В больнице у меня было полным-полно времени, чтобы подумать над происходящим. Для себя я решил, что ни одна живая душа никогда не узнает о том, что я сделал. Что изменилось бы – раскрой я свой секрет? Ничего. Мои слова не принесли бы пользы ни следствию, ни мне самому. Камеры у комнаты допросов не было – только в самом коридоре, и я счел это знаком. Никто ничего не узнает.

Из больницы меня выписали после рождественских праздников. Белые стены сменились приятным полумраком моей комнаты. Я почти не включал телевизор и не мог подолгу читать, потому что голова начинала болеть снова. Часами напролет я лежал под синим пледом – мама называла этот цвет берлинской лазурью – листал комиксы или спал. Иногда слушал музыку. Что-нибудь тихое, убаюкивающее. Изредка включал старенький магнитофон – еще с кассетами. Однажды заиграла «Bohemian Rhapsody». Тогда я впервые услышал ее целиком и, когда она закончилась, почувствовал такую сильную тоску, что сердце сжалось от затихающего голоса и одинокого звучания гитары – словно музыканты плавно отходят в тень и зовут за собой. Не успеваешь очнуться – и вот ты совершенно один посреди сцены, а голоса тебе только приснились.

Ночами я пялился в темноту, а она, голодная и жадная, смотрела на меня в ответ. Я плавился от температуры и страха, от головокружения и аритмии. Несколько раз на дню звонил Бастиан. «Лео, ты точно ел сегодня?» и «Диттмар задал столько домашней работы, просто ужас». С ним я разговаривал вяло, но честно пытался поддерживать разговор. В школу я еще не вернулся, поэтому Бастиан пересказывал мне все те новости, которые могли меня заинтересовать раньше, но не интересовали теперь. Половину его слов я пропускал мимо, иногда переспрашивал, а однажды и вовсе не услышал целый рассказ о происшествии на уроке географии, и Бастиану пришлось рассказывать вновь.

В один из вечеров отец все-таки привез штоллен, но у меня кусок в горло не лез, поэтому ему пришлось есть его в одиночку. Я испытывал смутное чувство вины за то, что в один момент сделался таким разбитым и безучастным, но ничего не мог с собой поделать. Я ничем не хотел заниматься, был апатичен. На подоконнике копились домашние задания, кладбище из кофейных кружек и кассетных лент. Я пытался читать мамин томик Шекспира, но душевные терзания Ромео казались скучными, а Макбет раздражал, я спотыкался о его монологи – только «Завтра, завтра, завтра»12 чем-то зацепил меня. Вскоре я пришел к выводу, что читать пьесы британского поэта в таком поганом состоянии – не самая блестящая идея.

Долгие разговоры по телефону с мамой немного меня успокаивали. Я переносился мыслями к ней, представлял ее улыбку и бледность, остроту лица. Я лежал с закрытыми глазами и слушал ее рассказы о писателях, о тех, кто вне времени задыхался в парах опиума, зарывшись глазами и носом в пожелтевшие до хруста листы. Я воображал, что мама сидит рядом – в своем свитере из черного кашемира. Я жмурился до боли, стараясь удержать это теплое ощущение, которое наполняло меня тихой радостью. Стоило распахнуть глаза, обвести взглядом комнату с кремовыми обоями и не найти ее в ней – все пропадало. В такие мгновения я чувствовал себя птицей с подрезанными крыльями, потому что пребывал в твердой уверенности, что больше не смогу летать.

Чтобы не выдумывать для мамы небылицы о том, как у меня дела в школе, мы с отцом сказали, что я немного простудился – поэтому сижу дома. Мне ужасно хотелось повидать ее, но отец отказывался брать меня с собой в больницу. Он говорил, что мне нужен покой. Да и мама будет волноваться, если увидит меня в таком виде. Второй аргумент я счел более убедительным, чем первый.

Когда мне надоедало читать или слушать музыку, я садился у окна и долго-долго смотрел на улицу. Всюду были лужи – снег быстро таял, как и таяло новогоднее настроение. Соседи убрали с подоконника маленькую потрепанную елку, но красные фонарики по-прежнему спускались по молочно-бежевым шторам, и казались не к месту. Я и сам был не к месту в собственной квартире. Мои меланхоличность и загнанность отравляли пространство. Иногда я ловил себя на дикой мысли, что в больнице мне было лучше. Там я знал, что меня ждет. С утра – лекарства, после обеда – процедуры. Дома я слонялся без дела и хотел исчезнуть. Завтракал я в зале перед телевизором, но обычно смотрел мимо него – на темно-зеленые гобеленовые обои и раз за разом пересчитывал крошечные золотистые цветы на них. Отец каждое утро садился рядом и спрашивал о моем самочувствии. Я жал плечами и говорил, что все в порядке.