Эли Ро – Тот, кто срывает цветы (страница 20)

– За несанкционированный поджог двери директора, – признался он.

– Серьезно?

– Ага.

– Черт, классно.

– Надо же было чем-то себя развлекать, а?

Мы посмотрели друг на друга и взорвались пьяным хохотом. Оскар взглянул на нас с явным недоумением, а потом принюхался к пакету, который все это время лежал рядом со мной.

– Мы забыли про чертовы карривурсты! – я хлопнул себя по лбу.

– Давай их сюда, – поторопил меня Ойген. – Жрать до смерти хочется. Как твоя рука, кстати? Ты здорово через капот перелетел.

– Нормально, – сказал я, понимая, что рука действительно перестала болеть.

Граффити – девушка с голубыми волосами, облупившийся череп, выцветшие зигзаги, лицо Сальвадора Дали – въелись мне в память за несколько часов, проведенных возле склада. Мы задержались на его ступенях до глубокого вечера. Я окоченел, но мне так нравилось сидеть у склада и разговаривать о всем подряд, что уходить совсем не хотелось.

– Ага. Вот так правильно, – сказал Ойген, когда я докурил первую в своей жизни сигарету. – Не забывай только вдыхать, когда затягиваешься.

Я кивнул, потушил сигарету о стену и швырнул бычок себе под ноги. У меня немного плыло перед глазами. Кончики пальцев приятно онемели, и я несколько раз потер ладонями о джинсы.

Ойген косо улыбнулся и широко зевнул.

– Ты когда-нибудь стрелял? – бодро спросил он.

Я вопросительно изогнул брови.

– Понятно, – фыркнул он. – Научить?

– Э-э… – я растерялся. – Сейчас?

– Чтобы мы тут убили кого-нибудь на пьяную голову? – он покрутил у виска пальцем. – Потом.

Я несколько раз моргнул.

– У тебя оружие есть?

– Ну да, – он передернул плечами, словно не видел в этом ничего странного. – Не совсем у меня, правда. Оно отцовское.

– Зачем твоему отцу оружие, если он занимается машинами?

Ойген закатил глаза и мучительно простонал.

– Некоторые люди любят охоту. Соображаешь?

– И ты умеешь стрелять?

– Ага, – ответил он с гордостью.

– Тогда… Было бы здорово, если бы ты меня научил.

– Ага, – снова отозвался Ойген, потом шмыгнул носом и поежился. – Ладно, нам пора идти.

Мы начали собираться, и Оскар заметно оживился. Он запрыгал вокруг нас и завертел хвостом. Ойген вдруг наклонился к нему и крепко поцеловал в лоб.

– Будь хорошим парнем, Оззи, – сказал он, пригрозив ему пальцем.

Я вздрогнул. Оззи. Мама звала Оскара только так.

Домой мы возвращались около получаса. Если бы не Оскар, который изо всех сил тянул меня вперед, наша прогулка затянулась бы еще минут на двадцать. Мы с Ойгеном обменялись телефонами, и он скрылся в полуночном свечении фонарей. Оказавшись около дома, я первым делом задрал голову вверх, нашел окна нашей квартиры и выдохнул с облегчением – света не было, а это означало, что отец еще не вернулся. Я поднялся на второй этаж, открыл дверь, ввалился в квартиру и зацепился взглядом за свое отражение в зеркале. Я был растрепан ветром, взвинчен и пьян. Очень хотелось спать. Я быстро накормил Оскара, ополоснул лицо холодной водой и на заплетающихся ногах добрел до кровати, чтобы проспать в ней крепко-крепко до самого утра. Той ночью ни одного кошмара мне не приснилось.

Глава 2

То, что произошло в фургоне

1

Прошел месяц или около того – наступил июнь, и к тому времени я успел сдать экзамены и закончить школу. На выпускном я не задержался надолго, проторчал там пару изнурительных часов – душный пиджак, ботинки, галстук-удавка – и покинул тесный павильон. Бастиана я тоже звал с собой, но он в это время разговаривал с Эллой, поэтому остался там, в гнетущей дымке школьного праздника.

Я перелез через кованую изгородь кафе, в котором мы отмечали выпускной, зацепился за острый шпиль и распахал рукав пиджака. Ойген встретил меня простуженным смехом и жидкими аплодисментами. Он ждал меня на обратной стороне.

– Школу закончил, а перелезать через заборы так и не научился, – сказал он и покачал головой.

Ойген заткнул сигарету за ухо и хлопнул меня по плечу ладонью – он никогда не жал руку, а всегда ограничивался похлопываниями по спине или плечу, сопровождая их быстрыми ухмылками.

– Пошел ты, – беззлобно ответил я, вынимая из-за пазухи ломтики курицы, замотанные в ленту выпускника. – Держи.

Ойген осклабился, когда увидел, что я принес для него, глаза его заблестели. Я с самого первого дня нашего знакомства заподозрил, что он явно не доедал. Ойген был тощий, как палка, с кожей какого-то серого нездорового цвета. Его одежда – черная мотоциклетная куртка поверх рваной футболки и мятые джинсы – висела на нем; на запястьях выпирали косточки. Я больше никогда не спрашивал Ойгена о семье, но знал, что он живет с отцом. Я подозревал, что там не все гладко, но у меня хватало такта не задавать лишних вопросов. Мне казалось, что семья – больная тема для Ойгена. Тема, которой мне касаться не стоит. Я беспокоился за него. И тогда, в тот вечер, когда мы с ним сидели прямо на бордюре около дороги – он молча жевал, а я стягивал с шеи ненавистный галстук – вновь ощутил эту тревогу.

– Слушай, – сказал я, – что насчет того, чтобы как-нибудь посидеть у меня?

Ойген облизал пальцы и насмешливо посмотрел на меня.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Почему это?

Ойген свел на переносице светлые брови, потом расслабился и тихо хмыкнул.

– Потому что твой отец выставит меня за порог, – уклончиво ответил он.

– Да нет же, – возразил я.

– Послушай, я знаю, что у тебя в голове, но… Не нужно, хорошо?

– Не нужно чего?

Он вновь посмотрел на меня – его взгляд был серьезным и глубоким, длинные ресницы придавали ему выразительности.

– Я в порядке, Лео.

В воздухе пахло дождем, я нервно комкал в руках свой галстук, чувствуя, что краснею. Мне не хотелось, чтобы мои слова звучали так, как воспринял их Ойген. Я совсем не имел в виду, что ему нужна помощь. Я не ожидал, что он отнесется к этому предложению именно так. Боже, я так плохо знал его в то время.

– Где твой друг? – спросил Ойген, когда пауза затянулась.

– Он остался там.

Ойген вздернул бровь, потом выудил из-за уха сигарету, щелкнул зажигалкой.

– Из-за девчонки что ли?

Я неопределенно повел плечом.

– Красивая?

– Мне не нравится.

Ойген протянул мне пачку, но я отказался. Теперь у меня были свои сигареты. Когда я вытащил из кармана брюк «Lucky Strike», Ойген как-то странно на меня посмотрел.

– Не думал, что ты так скоро.

– А я быстро увлекаюсь, – бросил я, а потом вдруг задумался, пытаясь вспомнить, где уже слышал эту фразу.

За кафе мы проторчали минут сорок, а потом побрели куда-то вперед – мимо тенистых деревьев, мимо детей, объедающихся мороженым, мимо стариков, сидящих на покосившихся лавках с книгами в руках. Тучи над нашими головами успели рассеяться. Дождь так и не начался.

Я все думал над словами Ойгена. Он был прав. Отцу совсем не нравилось, что я провожу так много времени в его компании. Не то чтобы он знал Ойгена лично, но был наслышан о нем от моего классного руководителя: «Знаете, а Лео снова сбежал с последнего урока с тем несносным мальчишкой Келлером!» или «Мне кажется, ваш сын попал под дурное влияние, вам стоит обратить на это внимание». Ойген и правда был несносен – бесстрашный, наглый, сам себе на уме. Я никогда не знал, что у него в голове; не мог угадать, что кроется за его злыми усмешками и стылым взглядом. В этом отношении он напоминал мне дворового пса: невозможно предвидеть, что он сделает в следующую минуту – укусит или нет? Только со временем я научился читать Ойгена по одному только движению плеч, по повороту головы, стал понимать, что написано у него на лице, вглядываясь в его напряженную спину. Что же мне удалось разузнать об Ойгене за первый месяц нашего знакомства? Во-первых, он вечно мерз – постоянно растирал ладони с воспаленными заусенцами, вечерами кутался в куртку и шмыгал носом. Во-вторых, ненавидел вокзалы. Истинная причина такой ненависти открылась мне лишь несколькими годами позже. В-третьих, Ойген кормил дворовых собак и котов, чесал их за ушами и давал им клички. В-четвертых, он не принимал никаких сокращений собственного имени. В-пятых, он умел драться – беспощадно и жестко – и не умел останавливаться; лицо у него вечно было в синяках и кровавых разводах. И самое главное: Ойгена боялись. Вокруг него всегда образовывалась мертвая зона, холодное пространство пустоты. Наши сверстники никогда не смотрели ему в глаза, ребята помладше опасливо обходили стороной, а взрослые бросали в сторону Ойгена неодобрительные взгляды. В августе ему должно было исполниться восемнадцать, но выглядел он не младше двадцати.

Было кое-что еще, что не менее важно: он был первоклассным стрелком и учил меня всему, что знал сам. У Ойгена был «Heckler & Koch P2000»29 – с ним мы и упражнялись в небольшом перелеске, сокрытом от чужих глаз строем ровных ив. На теплом ветру, в окружении стрекота мелких жуков, мы лупили по банкам, подвешенным к деревьям. Ойген объяснял мне, как правильно держать пистолет, как нужно стоять, как следует целиться. Первое время я нажимал на курок слишком сильно, поэтому часто попадал мимо цели. Ойген обычно стоял чуть поодаль и скалил зубы, но иногда он терял терпение и вставал позади меня, чтобы направлять. В моей памяти весь тот июнь – это зной, дрожащий воздух, красные пыльные закаты, пистолет в руках, чужое дыхание за спиной, холодные пальцы по запястью.