Эли Ро – Тот, кто срывает цветы (страница 2)

Несмотря на вечную занятость, родители все же пытались посвящать мне все свободное время, но его было слишком мало, поэтому я рос самостоятельным ребенком. В первом классе ребят после занятий встречали родители, бабушки, дедушки, сестры или братья, но я добирался до дома сам. Пустотой и звенящей тишиной меня встречала наша квартира на Брудервердштрассе. Я проворачивал ключ в замочной скважине, с лязгом распахивал дверь, бросал рюкзак на полку для обуви и замирал, прислушиваясь. Кто-нибудь дома? Никого. Потертый паркет. Пятно от кружки с кофе на диванном столике. Почта, которую никто не разобрал. Пылинки, танцующие при резком свете дня. Стайка бумажных журавликов на кресле – их складывала мама, когда папа читал ей вслух свои статьи. Немой диалог с вещами родителей до самого вечера.

В тот день, перед Рождеством, когда я вернулся домой от своего школьного друга Бастиана, тишина показалась мне еще более оглушительной, чем раньше. Я уже привык к ней, научился ее терпеть и игнорировать, но тогда безмолвие окружило меня, сжало со всех сторон. Возможно, это было предзнаменование, а может, я был вымотан уже тогда. Я нервничал и плохо спал, потому что все время переживал из-за мамы. Она вторую неделю лежала в больнице – из-за сахарного диабета у нее началось осложнение. Необходимо было провести очищение крови и гормонотерапию, поэтому одним только домашним лечением было не обойтись. Мы с отцом были на взводе. Я видел, что ему хочется оставить работу, отменить каждого пациента, записанного на прием и броситься к маме, но он не мог этого сделать, потому что знал об ответственности больше моего и не уставал твердить, что зарабатывает деньги на лечение. Я же взял за привычку сбегать с последних уроков, чтобы провести время с мамой, но в тот день меня к ней не пустили, и я пошел к Бастиану, который уже неделю болел ангиной и торчал дома. Пару часов мы поиграли в приставку, потом разогрели остатки пиццы, которые обнаружили в холодильнике, и полчаса прикидывали: умрем мы или просто отравимся. Обычно в компании Бастиана мне становилось лучше, но тогда я все равно был какой-то нервный и решил, что лучше пойти домой, включить музыку на полную громкость и немного поваляться в ванне. Насчет музыки я передумал почти сразу. Стоило пересечь порог квартиры, и я решил – нарушать тишину нельзя. Вместо горячей ванны я умыл лицо холодной водой и отправился в гостиную. Я уже жалел о том, что так быстро сбежал от Бастиана, но повернуть обратно не мог. Его тетя уже должна была вернуться с работы – гостей она не любила и всегда держала Бастиана в ежовых рукавицах.

С книжной полки я наугад вытащил первую попавшуюся книгу – оказалось, что это роман одного русского писателя, который мама привезла с собой в Регенсбург много лет назад. Тогда по-русски я знал всего пару общих фраз и с десяток ругательств, поэтому засомневался, что моих знаний хватит, чтобы одолеть труды некого Пастернака. За язык я взялся только на втором курсе университета. Мне казалось, что таким образом я смогу дотянуться до матери, понять ее лучше, увидеть мир ее глазами. Этого было недостаточно.

Если хорошенько оглядеться у нас дома, то можно было заметить, что одним романом мама не ограничилась. Тут и там проскальзывало что-нибудь отчаянно русское. Сборник стихов Есенина в потрепанной мягкой обложке. Эссеистская проза Цветаевой. «Живое о живом». «Поэт и время». Выцветший портрет Маяковского где-то между корешков книг. С хвостом годов я становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых7.

Я посмотрел на часы. Почти шесть вечера. Отец обещал, что мы поужинаем вместе. Последнюю неделю мы с ним виделись только по утрам. Вечера я коротал в одиночестве. Он возвращался домой, когда я уже спал либо лежал в полудреме, пытаясь представить, что мама в порядке, что совсем скоро ее выпишут из больницы. Я бы мог встречать его, бежать в коридор с радостными воплями – я так делал, когда был помладше, но мне было почти четырнадцать, и я испытывал все прелести переходного возраста – злился, сгорал от раздражения и обиды, что меня снова бросили. Но в этот день, в этот чертов сочельник, когда дороги замело снегом, а я казался себе единственным человеком на всей планете, он обещал. Кутаясь в мягкий шотландский плед, я выбрался на балкон, чтобы встретить отца ободряющим взмахом руки, но его не было видно. В глаза бросались цветные фонарики, опоясывающие город, сверкающие снежинки, дети, швыряющие друг в друга комья снега, радостное возбуждение, какое бывает перед праздниками. Я ждал.

Утром мы поссорились. Сначала я ликовал, но, чем чаще прокручивал в голове ссору, тем больше жалел о ней. Мое негодование, дрожащие руки, вечная нехватка внимания, желание потрясти отца за плечи и крикнуть ему в лицо, что это я стою перед ним – его сын. Все это обрушилось на отца, когда он собирался на работу. Сначала такое поведение казалось правильным, но позже я понял, на что это походило. На бунт эгоистичного ребенка. Я весь день думал о то, что он сказал мне перед уходом. «Не знал, что ты так глубоко несчастен». Отец редко говорил со мной таким язвительным тоном, поэтому я всегда чувствовал себя неловко, когда он прибегал к этому. Я все гадал: извиниться мне или сделать вид, что ничего не случилось. Мне было совестливо, но своего я добился. Отец дал слово, что проведет этот вечер без работы.

Я дернулся, когда в дверь позвонили. Резкий, слишком громкий дзинь-дон! Надо же – так задумался, что не заметил, как отец зашел в дом. Его пальто было тяжелым от мокрого снега, который весь вечер летел с неба крупными белыми бабочками. Я аккуратно повесил его на стул рядом с батареей, чтобы оно высохло.

– Только что разговаривал с мамой, – сказал отец, ослабляя галстук на шее. – Она велела нам быть с елкой осторожнее.

Отец грустно улыбнулся, и я тоже ответил ему неуверенной улыбкой. В том году мы с ним не совсем удачно справились с этой задачей, потому что я случайно уронил елку, когда навалился на нее всем телом, чтобы закрепить ангела на темно-зеленой верхушке.

Отец уже снимал ботинки, когда у него зазвонил телефон. Во время разговора он не смотрел на меня, а все хмурил светлые брови и напряженно вслушивался в слова человека на том конце провода.

– Лео, – виновато сказал он, когда разговор был окончен, – не сердись, но мне нужно съездить по делам. Видишь ли, – отец поправил галстук, – я забыл передать кое-какие документы, а это очень важно, – он взглянул на часы. – Это займет не больше часа. Не мог бы ты принести мне мое пальто?

Я ничего ему не ответил, но заметно помрачнел.

– Эй, – отец потрепал меня по волосам, – я обещал.

– Тогда я поеду с тобой, – решительно сказал я, – не хочу больше сидеть один.

Отец хмыкнул, немного подумал и согласился.

– А на обратном пути купим штоллен8, хорошо? – примирительно спросил он.

Я подал ему пальто.

– Ладно, но только с марципаном.

Он рассмеялся.

– Возьмем два.

2

Всю дорогу компанию нам составляли «The Beatles», которые беспрерывно играли по радио. «Words are flowing out like endless rain into a paper cup»9. В машине я замерз, поэтому отец включил печку и купил мне стаканчик эспрессо по дороге. Скоро я согрелся, расстегнул куртку, а на очередном повороте пролил на себя остатки кофе. Нежно-сливочное пятно на белой футболке. По форме оно напоминало киношный искусственно-кровавый развод. В черно-белом фильме никто бы и не заметил разницы. Во время поездки меня терзали какие-то глупые мысли. Я меланхолично разглядывал улицы, совсем не чувствуя духа приближающегося Рождества. Витрины магазинов – многие уже были закрыты – сияли красками. На подоконниках жилых домов громоздились светильники в виде елочек и домиков, большие свечи, вазы с коричным печеньем в форме звездочек. Двери были украшены венками с желтыми и красными лентами.

Когда очередная песня закончилась, отец спросил о моих делах в школе, и я ответил, что все в порядке. Он взглянул на меня косо, но в своей обычной манере не стал расспрашивать. Отец всегда давал возможность говорить мне самому. Он только подталкивал меня к какому-нибудь разговору, а дальше отступал, рассчитывая на то, что я сам решу: делиться с ним или нет. У моих сверстников портились отношения с родителями из-за чрезмерного давления, но мой отец знал, что ступает по тонкому льду переходного возраста, поэтому действовал аккуратно. Я был ему за это благодарен.

Окна машины запотели, и я водил по ним пальцем, вырисовывая восьмерки. Мы не ехали, мы двигались по не существующему океану, сквозь толщу воды, потому что город был скован пробками. Я думал о маме и точно знал, что отец тоже, но мы не решались о ней заговорить. Внезапно я ощутил, что очень сильно по ней соскучился. По грустной улыбке, по сосредоточенному выражению ее лица, когда она бегло просматривала отзыв какого-нибудь критика или выбирала очередное кашпо для новой петунии. По ее удивительному акценту, от которого, по словам отца, она так и не смогла избавиться.

– Ты тут посидишь или пойдешь со мной? – спросил отец, когда мы мягко припарковались около понурого здания местной тюрьмы.

Впоследствии я много раз возвращался к этому вопросу. Если бы я только мог отмотать время назад и остаться в машине, чтобы листать скучный дорожный указатель под шипение радио, но сложно представить мальчишку, который отказался бы от такого приключения.