Эли Ро – Тот, кто срывает цветы (страница 12)
– Слава Богу, – со смешком выдохнул он, – а я уж решил, что твой отец от тебя совсем устал.
– Иди ты!
– Как твоя мама?
Я замялся.
– Не очень хорошо.
– А ты?
– Как обычно.
– А в школу когда?
Я совсем забыл о школе. За последние несколько недель я сильно отвык от своей обычной жизни, и мне стало казаться, что я больше никогда не вернусь к занятиям.
– Завтра поедем в больницу на осмотр. Меня, скорее всего, выпишут.
– Отлично! Я больше не могу сидеть с этим идиотом Манфредом.
Я тихо рассмеялся.
– О, у тебя новый лучший друг.
Манфред был самым занудным мальчишкой нашего класса. С ним никто не хотел общаться, поэтому он всегда занимал места болеющих ребят и пытался найти общий язык с их соседями по парте.
– Ой, катись, Ветцель, – буркнул Бастиан.
В конце коридора показался отец.
– Ладно, Басти, мне пора. Я позвоню тебе вечером, – сказал я.
– Лео?
– Да?
Бастиан сделал короткую паузу.
– Все будет в порядке, – твердо сказал он.
3
Когда мы ехали домой, на улице уже стемнело. Щенок крепко спал у меня на коленях, а мы с отцом обсуждали, что нужно будет для него купить. Я хотел было сказать, что поводок у нас уже есть, но промолчал. Это поводок Фрэнсиса – и больше ничей.
– Как хочешь назвать? – спросил меня отец, когда мы встали на светофоре.
– Пока не знаю. Ничего в голову не приходит.
– Написал маме, что мы взяли собаку. Она думает, что я ее разыгрываю, – улыбнувшись, сказал отец.
– Я сначала тоже решил, что ты шутишь, – возразил я, а потом нерешительно высказал то, что беспокоило меня всю дорогу, – не думал, что мне когда-нибудь снова доверят питомца.
Отец внимательно посмотрел на меня.
– Лео, это была случайность. Ты не виноват в том, что произошло с Фрэнсисом. Это не значит, что тебе нельзя заботиться о ком-то сейчас. Люди учатся на своих ошибках. Теперь ты будешь внимательнее.
– Но это была не просто ошибка. Это был Фрэнсис, – упрямо отозвался я.
– У всех есть право на второй шанс.
– Надеюсь, – меланхолично отозвался я. – Что сегодня тебе сказал доктор?
Отец заметно напрягся.
– Ничего нового. Просто я думал, что твоей маме стало лучше, но она все еще в прежнем состоянии.
– Не думал, что сахарный диабет это настолько серьезно.
– Любая болезнь дает свои осложнения, – сказал отец, – но врачи очень стараются все исправить.
Больше я ничего не спрашивал.
Дома мы оказались около девяти вечера. Я умирал от голода, поэтому отец отправился на кухню, чтобы заняться приготовлением позднего ужина. Он так сильно устал, что не стал даже переодеваться. Просто скинул пиджак на диван и закатал рукава белой рубашки, чтобы не испачкать ее соусом или чем-нибудь еще.
Щенок носился по гостиной, принюхиваясь к вещам. Вскоре он налетел на коробку с моей сломанной приставкой, тихо зарычал на провода, а потом спрятался за кресло. Я лежал на полу, подперев голову руками, и наблюдал за ним, пытаясь понять, какое имя ему подходит.
– Хочешь быть Гюнтером? – спросил я, когда он подбежал ко мне, – или Клаусом? М? Тебе не нравится? А что же тебе нравится, трусишка?
Кажется, от этих имен он был не в восторге, потому что даже ухом не повел. Тогда мой взгляд упал на полку с мамиными книгами. Это заставило меня вспомнить кое-что. Нашу первую собаку мама назвала в честь Фрэнсиса Скотта Фицджеральда21. Я решил, что это хорошая идея – назвать щенка именем какого-нибудь писателя.
– Я придумал имя, – сказал я за ужином.
Мы ели в тишине – без телевизора или радио. После утомительного дня хотелось покоя. Рядом с моей тарелкой лежали таблетки, которые мне следовало выпить перед сном.
– Да? И какое же?
– Оскар. В честь Оскара Уайльда.
– Оскар, – повторил отец. – Да, хорошо. Маме понравится, – одобрительно кивнул он.
– Я тоже так думаю.
За вечер я ни разу не вспомнил о Ванденберге.
Глава 5
Раскаяние
1
Сейчас я осознаю: тот год, год, когда все случилось, был одним из самых тяжелых в моей жизни. Кто знает, как бы все сложилось, если бы я не поехал с отцом тем зимним вечером. Возможно, я бы вырос другим человеком – куда более приличным, чем теперь. Я сходил с ума, гадая, что было бы, если бы Хольгер Шрайбер держал свой ингалятор при себе. Не забудь отец передать документы в нужный момент – нам бы и не потребовалось никуда ехать, но он торопился домой, потому что накануне я устроил глупую ссору. Я сам привел себя к этим событиям.
Однажды, когда я поделился с отцом этими мыслями, он прочитал мне длинную лекцию о том, что человеку свойственно во всем искать закономерность, человек в этом плане упрям: он недооценивает природу случая и склонен во всем винить себя. Я действительно искал причину в себе и не мог принять, что на самом деле у того, что произошло, нет причины. Это не кара богов, не рок – просто так вышло. Я мучился, я задыхался от этих мыслей и не видел выхода. У меня начались проблемы с концентрацией внимания, я не мог удержать в памяти ничего важного, не мог заставить себя заниматься уроками. Все казалось мне абсолютно бессмысленным, таблетки не помогали, голова время от времени болела так сильно, что мне хотелось окунуть ее в ванну, заполненную ледяной водой, или пустить себе пулю в лоб, как Курт Кобейн.
Зима выдалась особенно холодной, на улице было ветрено и мерзко, костлявые деревья черными кляксами маячили на горизонте. Наш домашний запах – сливочный соус карри, австралийский кофе, ваниль и гвоздика, сухие страницы книг – смешивался с сыростью. Почти все время я лежал в кровати вместе с Оскаром. Иногда он пытался меня расшевелить, тянул зубами за рукава пижамы, звонко лаял, но я не реагировал, поэтому вскоре Оскар сдавался. Он ложился рядом и грустно смотрел на меня.
Все же отец оказался прав, и с Оскаром мне стало немного легче переносить происходящее. По ночам я больше не метался по кровати, не сдавливал пальцами плечи до боли. Вместо этого я ласково трепал Оскара по голове, чесал его за ушами и незаметно для себя успокаивался. Мы купили ему черный ошейник и такого же цвета поводок, резиновые игрушки и косточки, которые валялись по дому в хаотичном порядке.
Меня действительно выписали, но в школу я должен был пойти только с понедельника – об этом я предпочитал не думать. Зато воскресным вечером заглянул Бастиан с газировкой и комиксами. На нем были надеты коричневые брюки и ужасная полосатая рубашка. Его тетя считала такие вещи хорошим тоном и признаком тонкого вкуса. Клаудия – она требовала, чтобы к ней обращались только по имени – воспитывала Бастиана с детства. Ему было пять лет, когда в машину его родителей влетел грузовик: мать умерла на месте, а отец несколько дней цеплялся за жизнь в больнице, но в итоге смерть забрала и его. Клаудия всегда напоминала мне даму из какого-нибудь романа. Она была холодной и немногословной, строгость читалась в линии ее губ, в изгибе плеч, в манере говорить. Своих детей у нее не было, поэтому все свое внимание она уделяла Бастиану и заботились о нем так, как могла – с прохладным беспокойством.
Тем вечером мы с Басти валялись на мягком ковре в гостиной. У моего локтя лежал раскрытый комикс «Nightwing: The Lost Year», который я одолжил у Бастиана, чтобы почитать перед сном. Оскар прыгал по нашим спинам и радовался новой компании. Я переписывал конспект из тетради Бастиана, потому что не мог написать его сам – на это у меня по-прежнему не было сил. На кухне отец смотрел телевизор, и до нас долетали обрывки новостей: «В среду будет отмечаться день памяти жертв Холокоста. 27 января 1945 года из концлагеря Освенцим, где было уничтожено около полутора миллиона евреев, были освобождены узники. По всей стране пройдут траурные церемонии, к мемориальным доскам возложат венки – в такой день нельзя оставаться равнодушными».22
Внутри у меня что-то сжалось, я отложил ручку и больше уже ничего не мог написать. Бастиан тяжело вздохнул и принялся снимать обложку со своей тетради. Она была слишком приметной. «Винклер слеп, как крот. Он и не заметит, что ты подсунул ему чужую тетрадь», – сказал он мне. И был совершенно прав.
Ближе к ночи, зарывшись в слои двух стеганых одеял, я сидел за ноутбуком в комнате родителей. Со стены на меня смотрела декоративная роспись в рамке – изображение девушки, собирающей золотистые яблоки. Пока отец был занят у себя в кабинете, я читал статью об Майке Эггер – самой младшей жертве Ванденберга. Она была немногим старше меня. Ей должно было исполниться пятнадцать, но до своего дня рождения она не дожила всего неделю. Майке нашли недалеко от детской площадки, где она часто проводила время после школы. Способ убийства все тот же – перерезанное горло. В кармане ее дождевика была обнаружена потрепанная колода карт. Отец девочки подтвердил, что она не принадлежала Майке – ее подбросил убийца. Зачем кому-то убивать ребенка? Гораздо позже, во время учебы в университете, Тило Гроссер, мой преподаватель по уголовному праву, объяснил это так: мораль для серийного убийцы ничто, он признает ее, но не понимает, не чувствует разницы, ему просто все равно.