Эли Фрей – Дурные дороги (страница 61)
Я улыбнулась.
– Конечно! На, ищи! ― Я протянула братишке рюкзак.
Он сразу потянулся к правому карману ― туда я обычно складывала подарки. Нашел маленький наборчик «Лего» и завопил от радости.
– Дашка, пойдем собирать! Пойдем, пойдем!
– Ой, да подожди ты, дай хоть раздеться!
– Но я хочу сейчас!
– Тогда иди один.
Андрей убежал в детскую. Оттуда же показалась Катя, улыбнулась.
– Дашка! Привет!
Мы обнялись.
– А я тебе тоже кое-что принесла.
Глаза сестры заблестели. Я достала из рюкзака новую книгу.
– Это мне? Класс! Спасибо! «Остров. Тайна Софии», ― прочитала Катя. ― Интересная?
– Ага. Прям под тебя. Там и семейная сага, и про путешествия и историю, в общем, читай…
Кате шестнадцать, и сейчас она помешана на исторических семейных сагах и книгах о путешествиях.
– Что за шум, а драки нет? ― Голос папы громом разнесся по коридору.
Он сгреб меня в медвежьи объятия, поцеловал в макушку, как маленькую, и стал расспрашивать о делах и работе. Дома вкусно пахло едой, так, что заурчало в животе. В коридор вышла мама.
– Привет, Дашунь. Голодная?
– Как зверь!
– Может, Ольку тогда ждать не будем, сразу сядем?
– Нет, как это без Ольки? Будем ждать, ничего, не умру.
И вот звонок в дверь ― Олька пришла. Ей девятнадцать, и она больше не угрюмая пышка. Стройная, улыбчивая, сияющая. Для Ольки у меня тоже был подарок, правда, не книга. Сестра так уставала от учебы, что забросила давнее хобби, читала для развлечения редко. Зато Оля ударилась в моду, следила за внешностью, и я купила ей помаду и лак для ногтей.
Мама позвала всех обедать. К моему приезду она приготовила щавелевый суп ― я с детства его обожала.
Нас теперь семеро, и на кухне стало еще теснее. Все галдели, шумели, ерзали, кто-то что-то все время ронял, кто-то толкался. Младшие перебивали друг друга, каждый хотел перевести внимание на себя. Вряд ли это можно назвать идеальным ужином, но теперь я обожала наши общие посиделки за столом. Нет ничего важнее семьи. И для меня она идеальная. И вечер не будет идеальным, если Андрей не кинет в Славика едой, если старший брат не отвесит ему затрещину, а потом они не устроят перебранку, если Олька, у которой всегда были проблемы с ориентированием в пространстве, не заденет стол или не снесет этажерку в коридоре, если папа не назовет своих женщин «мандакрылыми наседками» и если мама не начнет любимую игру, в которой каждый должен рассказать об одной радости и неудаче.
Я выросла и наконец понимаю, что была несправедлива к родителям. Подростки ― душевные инвалиды. Они остро чувствуют собственную неполноценность, но не могут понять, в чем дело, внешних отличий же никаких. Я винила весь мир в своих проблемах, постоянно осуждала родителей. Я даже не задумывалась, о чем мама с папой переживают, почему, например, они хотят еще детей. Может, потому, что им недостает любви? Я думала только о том, как сохранить свой уголок. Окружающим плевать на мои беды ― это волновало меня больше всего.
Так почему кому-то должно быть дело до меня, если мне плевать на других?
Раньше вокруг меня будто ходили тени, держащие в руках зеркала, где я видела только свое отражение. Тысячи людей ― тысячи безликих теней ― тысячи зеркал ― тысячи только моих проблем. Я смотрела на все очень эгоистично. Зато теперь, наконец, смогла увидеть настоящий мир и начать немного его понимать. И главное… тени наконец-то стали для меня живыми существами.
Начни менять мир с себя, если он тебя не устраивает. Это именно то, что я бы сказала себе пятнадцатилетней, если бы могла вернуться в прошлое. Я бы взяла себя за шкирку, хорошенько бы встряхнула и постаралась бы вдолбить в голову эту простую истину. Я не виню себя за то, что была такой. Это часть взросления. Но сейчас я другая и рада этому.
Все эти годы я помнила долбаного богача, который сказал те жестокие слова, когда меня рвало на ромашки перед его коттеджем. Обида прочно сидела во мне. Я мечтала добиться небывалых высот, встретить его и ткнуть лицом в свой успех. Но как найти человека, которого помнишь только по ботинкам? Никак. И лишь недавно я поняла, что это все ерунда. Мне не нужно никому ничего доказывать. Я доказала самой себе, кто я и чего стою. И это самое важное. Меня всегда тянуло куда-то… Так хотелось найти место, где меня любят, и где я нужна. Жаль, я не подозревала, что уже давно это место нашла.
– Ой, Даш, а тебе ведь открытка пришла… ― спохватилась мама, встала из-за стола и вышла из кухни.
Вернувшись, она протянула мне почтовую открытку. На лицевой стороне ― море и пальмы, на обороте ― короткая надпись «С днем рождения!» и три подписи. На почтовой марке ― флаг США, обратный адрес ― Сан-Франциско. Я улыбнулась, смахнула слезы. На мой день рождения, Новый год и Пасху всегда приходили эти открытки. Ребят трое, Аня и Игорь так и не присоединились к компании. Может, они не смогли выбраться: Аню держали под замком дома, Игоря ― в дурке. Но мне хотелось верить, что ребята просто сбежали куда-нибудь вдвоем и теперь живут на далеком солнечном острове.
В свой последний звонок Ника сказала, что адвокат Ани выиграл дело. Больше она не звонила. Я звонила сама ― и ей, и другим, ― но абонент всегда был недоступен. Я подумала, что потеряла связь с ребятами. Но потом, на Новый год 2003, пришла первая открытка. Там были три подписи, обратный адрес ― Уфа. Значит, ребята снова отправились путешествовать. Все, кроме Ани и Игоря. Уфа, Тюмень, Новосибирск, Петрозаводск, Мурманск, внезапно ― Хельсинки. Весточки приходили отовсюду. Я никогда не отвечала, понимала, что это бессмысленно. Когда моя открытка дойдет, ребята уже будут совсем в другом месте. Поэтому я просто с нежностью смотрела на подписи и представляла, как сложится дальнейшая судьба моей компании.
Я думала, что они могут примкнуть к группе активистов, которые летом 2005 взорвали офис компании, проводящей тесты косметики на животных. А может, к акции против вырубки лесов. Запишутся в волонтеры для уборки загрязненных токсичными отходами водоемов. Отправятся в Боливию защищать животных от торговли на черном рынке, будут ухаживать за спасенными пумами и лемурами. Или двинут на Курильские острова спасать бобров. Будут собирать подписи на петицию за запрет использования полиэтиленовых пакетов. Ударятся в стрейт-эдж, бросят пить, курить, станут, как Аня, вегетарианцами и начнут развешивать на улицах плакаты с надписью «Мясо ― это убийство».
Я не знала, как именно они собирались менять себя и мир, но верила, что они обязательно изменят его к лучшему. А может, они по-прежнему ночевали в заброшках, грабили людей и жили надеждами? Но мне хотелось верить, что все-таки они пришли к чему-то другому.
И вот, третья открытка подряд ― из Сан-Франциско. И я поняла, это ― судьба.
Глава 30
Так я начинаю первую главу своей истории, сидя на железной платформе между вагонами грузового поезда. Он следует из Нью-Йорка до Ричмонда и везет морские контейнеры. Моя цель ― Майами, именно там ― старт моего путешествия. А пока я просто добираюсь до этого старта. Перед глазами мелькают равнины, леса и аккуратные квадраты полей. Пока все как у нас. Как в путешествии, ставшем самым большим приключением моей жизни.
Конечная точка ― Сан-Франциско. Там меня ждут. Нас станет четверо. Может, Игорь и Аня когда-нибудь все же присоединятся к нам. Я живу мечтами. Представляю, как ребята купят старенький фургон, как мы будем колесить по чужой стране, открывать новые города, ездить по местам, где снимали любимые фильмы. Конечно, все не будет так, как раньше. Нас должно быть семеро, ни больше ни меньше. А семеро нас уже не будет…
Тошка снится часто. Все сны о нем ― разные.
Первые ― самые нейтральные, но при этом обидные. Там оказывается, что друг не умер. Похоронили пустой гроб, а все эти годы он просто жил в другом месте, скрывался, ему нельзя было говорить, что он жив. За ним охотились боны, поэтому ему пришлось инсценировать смерть. И вот, он все-таки смог открыться мне и вернуться. В другой вариации тех же снов он лежал в коме и наконец приходил в сознание. Или вообще жил в маленьком домике у пристани в Днице. На самом деле там стоит водонапорная башня, но во сне в ней есть подземный ход, за которым ― жилые комнаты. Вот там он и прятался. Я даже ходила вокруг той башни: а вдруг? Просыпаясь, я чувствую неприятный осадок и глубокую обиду на свое подсознание ― оно попыталось меня обмануть, и я поверила, глупая. Несколько минут после пробуждения я жду. И надеюсь. И тащусь к этой чертовой башне. Ищу ходы везде ― внутри, под пристанью, в канализационном люке, ползаю по балкону, заглядываю во все углы, щупаю стены, осматриваю шкаф в комнате. Вдруг там ― маленькая дверца, а за ней ― путь в комнату, где живет Тошка? И мы будем есть попкорн, пить колу и смотреть телик.
Есть и очень жуткие сны: после них я просыпаюсь в холодном поту и еще долго дрожу. Там всегда зима. Я рою мерзлую землю ― до сорванных ногтей, до крови. Мне больно, но я рою могилу. Я откапываю гроб, открываю крышку. Тошка лежит там, живой. Он худой и бледный, весь в пыли и земле. Его глаза будто в дымке, почти не разглядеть зрачков. Я помогаю ему выбраться, и мы гуляем по заснеженному кладбищу. Я рассказываю, что нового было в школе, какие фильмы я недавно посмотрела. Мы проходим несколько кругов, а потом понимаем, что пора. Тошка ложится в гроб, я закрываю крышку и закапываю его. Это продолжается снова, снова и снова. Это страшные сны, но я не могу избавиться от них.