Эли Фрей – Дурные дороги (страница 52)
На глазах выступили слезы. Меня переполняла любовь к этим ребятам. Мне снова казалось, что без них я ― никуда. Несмотря на все проблемы.
На следующее утро мы с Тошкой проснулись раньше всех. Он сделал кофе, я нарезала белый хлеб, намазала маслом, сверху положила треугольные ломтики вареной колбасы, а на них ― по веточке зелени. Получилась елочка… Кто научил меня этому? Наверное, мама.
«Мама», ― прошептала я, пробуя слово на вкус.
– Может, пгогуляемся? ― спросил меня Тошка после завтрака. Я согласилась.
Бесцельно и молча мы шли по улицам, кутаясь в куртки. Холод проникал под кожу. Впервые за долгое время мы остались вдвоем. С неба сыпал не то дождь, не то снег, и этот колючий снегодождь забивался за шиворот.
Идя по временному деревянному переходу, на середине мы остановились и сели на бетонный блок, спина к спине. Здесь было сухо, над переходом ― железный навес. С Тошкиной стороны открывался вид на парковку, с моей ― на стройку. Я достала сигареты.
– Дай одну, ― сказал Тошка.
– Черт, последняя.
Погруженные в атмосферу мрачной индустриальной романтики ― хмарь, бетон, стройка, ― мы в полном молчании выкурили на двоих последнюю сигарету.
Тошка мял края куртки. Пауза затянулась. Я знала, что он хочет поговорить о чем-то важном, и гадала о чем. Если я буду торопить, то спугну его, и он вообще закроется от меня.
– Мне пиндец как стгашно, ― наконец сказал Тошка.
От неожиданности я закашлялась, подавившись дымом. Наши затылки соприкасались. Я сделала затяжку и передала сигарету другу. Что тут скажешь?
– Стгашно, что не знаю, что будет завтра. Нас убьют? Посадят в тюгьму? Мы где-нибудь сдохнем от голода и жажды? Скины забьют агматугой? Нас укгадут и пгодадут в секс-габство? Сова, чегт, я устал от всего этого дегьма.
– Иногда мне тоже бывает страшно, ― призналась я. ― Страшно так, что думаю, будто вот-вот обоссусь.
– Так давай что-то менять.
– Но что мы можем сделать?
– Давай уйдем от них. Будем вдвоем ездить по гогодам. Что нам мешает, Сова? Было так здогово…
– Нет, ― вздохнула я. ― То, что было, не вернуть.
Мы уже не повторим то время. Мы теперь сами другие. Я остро это ощущала, хотя тоже скучала по тем дням и помнила о них только лучшее.
– Тогда вегнемся домой.
– Домой? Снова скукота в Днице до конца дней? Ну уж нет! Дом отметается.
Но, говоря, я с трудом проглотила ком в горле.
– Я тебя не понимаю, Сова. Тебе хгеново, но ты не хочешь ничего менять. Чего ты хочешь тогда?
– Я хочу просто жить и не думать, ― упрямо отрезала я.
– И как долго это пгодлится? До первого удага отвегткой в живот?
Я начинала сердиться.
– Пока у нас не было серьезных стычек. Мы выходим из любого дерьма.
– И ты думаешь, это будет всегда? Нам пгосто везет, Сова.
– Я ничего не думаю. Я устала думать! А что хочешь ты? Все-таки домой?
– Да. Я считаю, что нам пога. Пока еще не поздно.
– Что значит ― пока еще не поздно?
Прежде чем ответить, Тошка недолго помолчал.
– Откгой глаза, Сова. Ты что, не видишь, что если мы останемся с ними, то отгежем все пути назад? Сейчас еще есть выбог, нам откгыта двегь туда и обгатно. Мы можем жить на одной стогоне, веселиться, бухать, кугить, но пги этом мы всегда знаем, что можем вегнуться. Но эта двегь закгывается, ского останется маленькая щелка, а потом она ― бам! ― захлопнется. А ведь у нас есть дом. Там тепло, там кговать, там мамин суп, там школа и угоки… Там геальность.
– Кажется, я поняла…― Я попыталась обратить все в шутку.
– Поняла?
– В твоей крови сегодня повышенная концентрация занудства. Тебе срочно нужно ее разбавить. Пошли к ребятам, Юрец сказал, он в парадке нашел бутылку самогонки…
Я встала с блока. У меня не было сил снова спорить и бороться ― ни с Тошкой, ни с самой собой. Друг дернул меня за рукав.
– Я говогю сегьезно, Сова. А тебе все «хи-хи».
Я закатила глаза. Достала из кармана жвачку, отправила в рот.
– Ну чего ты завелся? Сейчас же все хорошо! Со скинами не сталкиваемся, живем мирно, все прекрасно. Чего нудишь?
Он странно посмотрел на меня.
– Ты уже забыла, как месяц назад валялась в депгессухе, как тгупак? Уходила куда-то одна, возвгащалась убитая, в слезах.
– Не помню, ― беззаботно сказала я.
– А я помню. Это было после стычки со скинами. И потом, после Твеги.
– Не понимаю, о чем ты. Расслабься, сейчас все хорошо. Концерты, бухлишко, тусовки. Питерцы такие классные! И город классный! Здесь такой позитив…
Но Тошка был чернее тучи.
– А что дальше, Сова? Неужели мы так и будем заглатывать кислоту и спиды, как тик-так?
– Ты всегда все портишь, ― опять вспылила я. ― Тебе что, завидно, что мне весело? Ты такой зажатый! Расслабься и получай удовольствие. Это же Питер!
В ответ я услышала лишь очередной вздох.
– Ладно, дай мне жвачку.
– Последняя была. На мою, в ней еще есть вкус.
У нас на двоих ― одна сигарета, одна жвачка, и кто бы мог подумать, что одна жизнь.
– Ты не думай, я все понимаю, ― сказала я, ощущая вину. ― Просто я чувствую, все будет классно. Наша черная полоса позади. Давай побудем здесь, с ними. Что-то мне подсказывает, что мы наконец-то преодолели трудности. Все на подъеме!
– Надеюсь, что это так, Сова.
Все в упадке.
Мы шли по корпусу заброшенной дурки ― временного места нашей ночевки. Три дня мы ночевали в парадках, но оттуда нас выгоняли. Перспектива спать в холодной развалюхе не прельщала, но это только сегодня. Завтра нас приютят, снова пойдем на вписку.
Чтобы обойти всю заброшку, у нас ушло три часа. Высокие потолки, бесконечные коридоры, обшарпанные стены, словно дышащие безумием.
– А тут довольно миленько! ― весело сказал Юрец, лег на ржавую тележку и, разбежавшись, покатился вперед. ― Эй! Давайте наперегонки!
Мы шли мимо процедурных, кабинетов, палат, душевых. В одном помещении пол был усеян пробирками. На кухне ― куча шкафов с ведрами и эмалированной посудой. В некоторых палатах все покрывал пух из разорванных подушек. Поднявшись по лестнице, я выглянула в окно со второго этажа. Отсюда открывался вид на другие корпуса больницы, пустыри и какие-то развалины. Чуть дальше возвышался величественный Смольный собор.
– Эй, парни! Зацените, что тут! ― крикнул Юрец.
Мы пошли на голос и в каком-то кабинете увидели Юрца, комично дергающегося в кресле, от которого отходили провода.
– Ого! Это для чего? Для шокотерапии? ― Аня с интересом обошла кресло.
– По ходу. Бедные пацики.
Мы расположились в более-менее чистом помещении на втором этаже. Разбили самую большую палатку, где обычно спали Ден, Юрец и Ника, и для тепла забились туда все вместе. Сидели в спальниках в полной темноте, пили самогонку, ту самую, которую Юрец нашел за мусоропроводом и которую мы приберегли на особо трудные времена. Ника подсвечивала лицо фонариком и рассказывала всякие ужасы о психушках. О призраках тощих, замученных больных, до сих пор обитающих в этих стенах. О жутких способах лечения, которые практиковали врачи. О пытках голодом, жаждой и удушьем, о лоботомии, о том, как пациентов привязывали к кроватям и батареям, о болезненной шоковой терапии, о разных страшных лекарствах ― ослепляющих, парализующих и превращающих мозг в овощ.
Несмотря на обстановку и очередной безденежный период, мы чувствовали себя беззаботно. А зря.