Эли Фрей – Дурные дороги (страница 23)
– Я клянусь. Всеми богами клянусь здесь и сейчас, что запомню лицо этого ублюдка, найду его и убью, даже если на его поиски уйдет вся жизнь! ― с яростью выкрикнула я.
Быстрые шаги ― Руслан подошел, развернул меня к себе, крепко сжал мои плечи.
– Что?.. ― Глаза были как у безумца, дыхание тяжелое. Ноздри трепетали.
– Я нырнула туда, ― ровно сказала я, показав на ручей в тоннеле. ― Поэтому я слышала каждое твое слово. Там же оставила биту. Потом вернулась и перепрятала ее, закопала под елкой.
Он смотрел с ужасом. А потом нервно, недоверчиво засмеялся.
– Нет, чушь. Скажи, ведь ты меня разыгрываешь?
Я смогла только покачать головой. На слова сил уже не было.
– Нет, это не могла быть ты, не могла. Это какая-то глупая шутка. Это же просто бред, в такое невозможно поверить. Скажи, Даш, ты же просто пошутила?
– Нет. И все это время ты искал меня.
Он снова меня встряхнул.
– Нет, это шутка… Это же мой брат, мой умерший брат! Только ублюдки шутят со смертью, но я прощу тебя, просто скажи, что пошутила. Признайся! Ты глупая, тебе еще мало лет, и ты не понимаешь, как это жестоко. Скажи, что пошутила, ну же! Извинись…
Он все тряс меня за плечи. С каждой секундой, с каждым словом хватка становилась все жестче, он мотал меня из стороны в сторону. Я была резиновой игрушкой в челюстях добермана, еще секунда ― и он порвет меня на части.
– Скажи, что это шутка… ― Руслан все повторял как заведенный: ― Скажи это!
И вот я снова на границе. Неужели все можно вернуть? Неужели, если сейчас я скажу то, что Руслан требует, он поверит? Нет. Ему просто хочется верить… Но он не сможет. Он уже понял, просто его разум всеми силами пытается оттолкнуть правду.
– Подумай, почему твой пес так на меня реагирует? ― Я смело посмотрела ему в глаза. ― Ты дал ему команду найти человека, и он нашел. И он не понимает, почему его хозяин так туп.
Руслан выпустил меня, тяжело выдохнул. Сжал трясущимися руками голову, отошел на несколько шагов, потом вернулся. Я сама схватила его за плечи, развернула, заставила наклониться и встретиться со мной взглядом. Тогда я крикнула:
– Посмотри внимательно. Кого ты видишь? Скажи! Ты помнишь это лицо! Ну, скажи мне! Кого? Это я сделала! Я! Это не шутка, Руслан. ― Я вынесла самой себе приговор. ― Я вовсе не девочка, слепленная из сахарной ваты. Я убийца. Я убила твоего брата.
Он все смотрел, смотрел… и наконец во взгляде промелькнуло узнавание. Он вспомнил. Вспомнил мое лицо. В следующий миг он яростно припечатал меня к стене.
Он стоял слишком близко, слишком. Тот, с кем я была счастлива, с кем мы играли в семью, готовили обед и ужин, спали в одной кровати. Вместе смотрели фильмы и кидались друг в друга мармеладками. Кажется, это было так давно… и не со мной. И не с ним. Это происходило с двумя другими людьми, которые только немного походили на нас.
Он сдавил мое горло и стал душить. Я захрипела. Разжав железные тиски, Руслан замахнулся. Я зажмурилась. Над ухом просвистел ветер, и справа от меня вылетел кусок стены. Я открыла глаза. Руслан бил кулаком стену, снова и снова, сбивал костяшки в кровь, вниз сыпалось крошево бетона. Бил, пока рука не превратилась в кровавое месиво. А потом он закричал ― так страшно, будто с криком выходила вся его жизнь.
Он выпустил меня, прислонился к стене и сполз по ней на землю. Казалось, он молился: сидел, ничего не говоря, не издавая ни звука. Потом он оттянул воротник футболки и рвано, сбивчиво, тяжело задышал, как от недостатка воздуха. Раздался треск ткани.
– Что ж так накрыло-то, ― сказал он срывающимся голосом, продолжая мять, скручивать и оттягивать воротник. На белой футболке остались кровавые пятна.
Я смотрела на ручей.
– Я не хотела, я всего лишь защищала своего друга, ― тихо сказала я. ― Мы были там, на крыше. Просто смотрели, а потом собирались уходить… и Ржавый напал на Тошку. Я не могла не вмешаться. Он выронил биту, я схватила ее… И… И… ― Я задохнулась от слез, не сразу смогла продолжить. ― Все вышло случайно. Я не хотела.
– Заткнись, просто заткнись! Еще слово, и я…
Ему явно стоило огромных трудов не договорить фразу до конца. Он глубоко вдохнул, выдохнул. Поднялся с земли и направился к своему мотоциклу. Перед тем как сесть на него, бросил через плечо ― холодно, отстраненно:
– Я сделаю так, что боны уйдут. Я что-нибудь навру им про тебя. ― Он будто обращался к пустоте. ― А ты… ― Голос задрожал. ― Сейчас я сдерживаюсь, но не знаю, сколько еще смогу. Так что скройся с горизонта и не попадайся на глаза. Желательно, до конца жизни. Я не знаю, что я сделаю, если вдруг снова тебя увижу.
Он завел мотоцикл. Шум мотора ― и к закату он уехал один. Не было больше в моей жизни ни любви, ни закатов. Осталась только боль.
Я долго стояла на пороге дома. Взгляды родителей давили на меня бетонной плитой. А потом папа отвесил мне затрещину.
– Что за реакция, папочка? ― Во мне вспыхнула ярость. ― Неужто беспокоился? У вас так много детей, удивительно, как вы еще замечаете, кто сколько отсутствует. Радует, что хотя бы помните, кого как зовут. А помните ли? Мам, как меня зовут? Катя, Даша или Оля?
Мама прижала ладонь к губам, будто пыталась сдержать рыдания. Отец открыл рот, и по квартире пронесся его рев. Он наговорил мне много оскорбительного и обидного, не хватало только чего-то типа «Лучше бы мы не рожали тебя». Но этого папа не сказал. Мама не ругалась, просто смотрела с грустью, но именно ее взгляд пробуждал во мне чувство вины.
Потом я лежала в ванне и плакала ― горько, навзрыд. Давно я так не плакала, до головной боли и заикания. Мама открыла дверь снаружи, хотя я запиралась.
– Вылезай, ― сказала она.
В ее голосе не было холода, наоборот, он казался очень теплым. Она закутала меня в халат, повела на кухню, усадила. Поставила передо мной тарелку с супом, подтолкнула ко мне блюдо пирожков с капустой.
Весь вечер я смотрела «Рокки» по видику и не разговаривала с родителями. Они делали вид, что все идет, как обычно, будто я не сбегала из дома на две недели и будто папа сегодня не треснул меня по голове.
Ближе к ночи я снова пошла на кухню, чтобы попить воды. Схватившись за дверную ручку, собиралась войти… Но то, что я услышала, заставило меня остановиться.
– Олег, это слишком дико ― давать ребенку от ворот поворот в шестнадцать, ― доносился голос мамы. ― Сейчас другое время, люди не могут жить без поддержки в таком возрасте.
– Ничего не дико, Надя. Я вот работать начал с пятнадцати, был независим от родителей, жил отдельно. Она найдет подработку, съедет, потом поступит в институт и переберется в общежитие.
– А если не поступит?
– Тогда надо ремня всыпать для профилактики уже сейчас, чтоб готовилась, а не шаталась черт знает где. Не поступит ― будет жить на улице в картонной коробке.
– Может быть, подождать еще несколько лет, пока точно не убедимся, что на ноги крепко встанет? Куда ей идти?
– Это не наши проблемы, ― строго сказал папа. ― Мы кормим, поим ее, тратим деньги, а она всего этого не ценит. В шестнадцать человек должен уже стать серьезнее, ответственнее и иметь четкое представление о своем будущем. Если ей все позволять, на шею сядет и никогда не повзрослеет. Только суровая жизнь вправит мозги таким, как Даша. Так что все для ее же блага. В нашем доме я ее видеть больше не хочу. Нельзя думать только об одном ребенке. Андрюша родится, ему тоже понадобится свой уголок.
– Андрюша? ― Голос мамы смягчился. ― Мы же еще не определились с именем!
– Как? Мне кажется, мы уже давно все решили…
Кровь ударила в голову. Я до боли прикусила губу. Распахнув дверь, гневно уставилась на родителей.
– И когда вы собирались сказать?! ― закричала я.
– О чем? ― непонимающе спросил папа.
– О том, что мама снова беременна, а меня выставляют из дома!
– Во-первых, как ты смеешь таким тоном разговаривать с родителями? ― спокойно поинтересовался папа. ― Во-вторых, сядь и успокойся.
– Как
Не дожидаясь ответа, я выбежала в коридор, надела «гады». Следом выскочила мама.
– Куда ты, Даша?
– На помойку. Искать коробку для ночлега, ― рявкнула я.
– Детка, ты не так поняла. Папа имеет в виду другое. Мы никогда не оставим тебя…
– До шестнадцати лет, ― огрызнулась я. ― А там ― иди на все четыре стороны. Тебе не надоело рожать, мам? Зачем ты это делаешь? Ты как конвейер по производству детей. Ты не думаешь о других, совсем. Это отвратительно. У нас мелкая двушка, а нас уже тут шестеро.
Мама болезненно вздрогнула.
– Ты еще маленькая и ничего не понимаешь. Не говори так, твои слова ранят.
– Конечно. Ведь только через год мне стукнет шестнадцать, и я стану, как там папа сказал? Взрослым ответственным человеком? А пока мне вшивые пятнадцать, и я какаю в памперс, говорю «агу» и пускаю слюни.
Мама растерянно смотрела на меня. У нее был такой вид, что мне стало ее жалко.
– Ладно, мам, не переживай, ― сказала я уже спокойно. ― Прости, что набросилась. Я все понимаю. Не бойся. Я поступлю куда надо, найду работу, повзрослею, съеду, все будет хорошо… Обещаю.
«Потом съедет Олька, за ней Катька. Вы сможете нарожать новых детей и забыть старых», ― хотела закончить я, но вовремя себя одернула.