Эльхан Аскеров – Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход (страница 19)

– Может, и был, значит, – тут же отреагировал Лукич. – Так, может, у тебя и видаки тому делу имеются, или ещё чем слова свои доказать можешь? Иль окромя лая пустого у тебя и нет ничего? Отвечай, щучий сын! – вдруг рявкнул казак так, что собравшиеся невольно вздрогнули.

– Что прежде было, не знаю, но опосля того, как его молоньей убило, не тот это Матвей. Не он это, – заверещал парень.

– И кто ж тебе сказал такое, коли родные отец с матерью в нём кровного сына признают? Чем слова свои доказать можешь? – не унимался Лукич, презрительно усмехаясь.

– Все знают, не жить человеку, коль его молоньей ударило. А он живой.

– Врёшь, – жёстко отрезал казак. – Было уже такое, чтобы человек после такого удара живым уходил. Было. Так чем слова свои подтвердить можешь, казачок?

Заводила снова быстро огляделся, и взгляд его вдруг задержался на ком-то в толпе. Матвей, чувства которого с начала схода обострились, словно перед серьёзной дракой, тут же бросил взгляд в ту же сторону и с ходу приметил физиономию своей бывшей невесты. На заводилу она смотрела со смесью торжества и испуга. Словно только сейчас поняла, что затеяла. Понимая, что вытаскивать её на круг, не имея доказательств, будет глупо, Матвей вздохнул и, про себя сплюнув, перевёл взгляд на парня.

Но как оказалось, Лукич тоже внимательно отслеживал каждое движение виновника торжества. Быстро повернув голову, он понимающе усмехнулся и, чуть кивнув, громко произнёс:

– А может, тебя научил кто говорить так? Может, ты нам тут с чужого голоса поёшь?

– Сам я всё решил, – помолчав, выдохнул заводила, опустив голову.

– Дурак, хоть и смелый, – качнул Лукич седым чубом. – Иль ты решил, что она опосля круга с тобой будет? Так нет, ошибочка вышла. Повертела она тобой и бросит, потому как не нужен станешь.

– Как это не нужен? – растерялся парень.

– А зачем ты ей ославленный? – пожал Лукич плечами. – Иль ты решил, что за словеса ругательные про казачку честную мы уж и забыли все? Так нет. Вон, Григорий, только из почтения к кругу казачьему ещё в драку не кинулся. А Матвей так и вовсе вон на кнут поглядывает. Елизар из него доброго кнутобоя сделал.

Сообразив, что попался, Матвей отвёл взгляд от означенного предмета и, вскинув голову, мрачно уставился на противника.

– Сам всё решил, – помолчав, упрямо повторил казачок.

– Ну, сам так сам, – вздохнул Лукич и, повернувшись к собравшимся старшинам, продолжил: – Собрались мы сегодня, господа казачество, вот почему. Шёл я третьего дня от луга вдоль ручья и приметил, как вот эти недоросли остановили сына кузнеца Матвея. Тот с ручья в кузню глину нёс. Остановили, значит, и задирать принялись. Вшестером одного. Ну, я и решил переждать малость да посмотреть, что из всего того получится. Всё рассказывать не стану, да только вот этот вьюнош и тогда про Настасью словеса ругательные произносил. Матвей в драку не кинулся. Словом его осадил. Но этому, видать, мало показалось, он в драку и кинулся. Первым. Да, видать, Матвейка недаром у пластунов науку проходил. Вмиг всех на задницы усадил. А этот… – тут казак презрительно скривился, – за нож взялся. И опять Матвей не стал уклада рушить и оружия не взял. Добре Григорий сына воспитал. Даже в драке оружия против станичников не обнажил. Хотя знаю, был у него при себе нож булатный. Он и сей момент при нём. Так ведь? – вдруг повернулся казак к парню.

Вместо ответа Матвей поднял ногу и вытянул из-за голенища короткого сапога свой нож.

– Извольте видеть, господа казачество, – удовлетворённо кивнув, продолжил Лукич. – Матвей, как толковому казаку и положено, завсегда при себе клинок имеет, но в драке супротив станичников доставать его не стал. Голыми руками управился. Так что случилось у нас форменное безобразие. Шестеро станичников на своего же брата казака оружье обнажили. И видок тому я сам. Вот и решайте теперя, как с ними быть. Мы с вами завсегда в бою мастеров бережём, а они все уклады казачьи забыли и в мирное время за оружье взялись. К слову сказать, Григорий, а чего это у тебя единственный сын и без серьги ходит. Непорядок это, – неожиданно попенял он кузнецу.

– Так прежняя от молоньи сгорела, а новую вдеть не удосужился, – растерянно буркнул мастер. – Прощенья прошу, господа казачество. Сей же день вдену.

– Добре, – коротко кивнул Лукич и, повернувшись к старикам, уточнил: – Так что с ними делать станем, круг казачий?

Не торопясь, переглядываясь, казаки о чём-то пошептались и, придя к какому-то решению, принялись втолковывать его самому старому казаку. Кивнув, тот степенно поднялся и, огладив белую, как снег, бороду, негромко объявил:

– Первая вина их, что почтенную казачку позорить вздумали. За словеса ругательные со всех шестерых виру серебром взять. Виру ту пусть муж ейный сам назначит. Другая вина, что против своего брата станичника оружье обнажили.

– Так то ж не мы. То ж вот он, – не выдержав, истерично выкрикнул один из парней.

– А вы смотрели да помалкивали, – рыкнул в ответ старик. – Тех пятерых, что молчали, пороть малой поркой. Розгами, по два десятка ударов. А вот этого убивца пороть большой поркой. Нагайкой, полсотни ударов. Без жалости дурной.

От такого решения охнул даже Матвей. Витая плеть запросто могла отбить человеку все внутренние органы, даже если удары будут наноситься не в полную силу. Смерть не самая лёгкая, даже если виновный перенесёт сам процесс. Услышавшие приговор казаки дружно опустили головы, понимая, что парень во всём виноват только сам. Из толпы послышался женский плач. Женщины зароптали, но оспорить решение казачьего круга не решился никто. Вздохнув, Матвей сделал шаг вперёд и, сняв шапку, поклонился.

– Сказать чего хочешь, Матвей? – тут же отреагировал Макар Лукич. – Иль просить чего собрался?

– Дозвольте просить, господа казачество, – выпрямившись, ответил парень. – Не хочу горя роду казачьему. Явите милость, заместо полусотни три десятка ударов назначьте. Авось выживет.

– Пожалел, значит, – понимающе вздохнул Лукич. – А ведь он тебя не жалел. Насмерть бил. Я ж сам видел.

– Да бог с ним, Макар Лукич, – отмахнулся Матвей. – Взъярился он шибко, вот и махал свинорезом своим, словно мельница крыльями. Не хочу смерти казаку. Да и не он в том виноват по большому счёту. Чужим словам поверил.

– Про то мне ведомо, – кивнул казак, оглаживая бородку. – Но ведь ты сам слышал. Всю вину себе берёт. Сам.

– Дурак влюблённый, – фыркнул Матвей, не удержавшись.

– Что скажете, казаки? – повернулся Лукич к старикам.

– Добре, – посовещавшись, ответили те. – Коль у самого казачка к нему сердца нет, то пусть так и будет. Три десятка. А пороть Елизар станет. Он первый кнутобой в станице. Только этого батька его пороть станет, – кивнул старик, оглашавший приговор, на понурившегося заводилу. – Сам не сумел укладу казачьему верно обучить, вот пусть сам и исправляет.

На площадь вынесли скамью и ведро с розгами, вымоченными в солёной воде. Виновных раздели до пояса и начали поочерёдно укладывать лицом вниз. Елизар, вытягивая из ведра розгу, протягивал её сквозь кулак, чтобы снять лишнюю воду, и экзекуция началась. Последним на лавку уложили заводилу, и казаки быстро прикрутили его конечности к лавке ремнями. В зубы парню сунули свёрнутый в рулон кусок сыромятной кожи, и в воздухе свистнула нагайка.

– Не жалей, Аверьян, – жёстко приказал Лукич. – Не сумел прежде долг отцовский исполнить, так хоть теперь не позорься.

Побледнев, крепкий казак средних лет закусил до крови губу и, тряхнув головой, от души взмахнул нагайкой. Кожа на спине приговорённого моментально вспухла раной и по бокам потекла кровь. Глядя на это действо, Матвей только крепче сжимал зубы, чтобы ничем не выдать своих эмоций. Для человека из двадцать первого века это было настоящим варварством, но изменить что-то он был не в силах. Да и правила в казачьих поселениях всегда были жёсткими.

Хотя оно было и понятно. В противном случае этим станицам было просто не выжить. Недаром говорилось, что казак с войны живёт, войной кормится. И весь уклад казачьей жизни был подчинён одному правилу: выжить в состоянии вечной войны со всем окружающим миром. Ведь прежде казачество возникло как противовес общепринятым правилам и законам в государстве. Основу этого воинства составляли люди, бежавшие на окраины страны от несправедливости и подлости власть предержащих.

Конечно, бывали среди казаков и обычные разбойники, уходившие в эти места от преследования закона, но в основном это были именно беглецы от жестокости толстосумов. Те, кто не желал терпеть самодурство дворян и бар.

Дождавшись окончания порки, Матвей следом за отцом поклонился кругу и, надев папаху, отступил в сторону. Григория окружили родичи наказанных, чтобы обсудить размер виры.

В течение следующей недели в кузню то и дело заходил народ с тем или иным маленьким делом, но Матвей отлично понимал, что приходят они не за ремонтом, а посмотреть на него, местечковую знаменитость. Как ни крути, а справиться в кулачной схватке с полудюжиной не самых слабых парней – это не шутка. Такому специально учиться надо. Откровенно говоря, парень и сам понимал, что ему в очередной раз крупно повезло.

Молодые казаки всегда были не дураки кулаками помахать, но умению справиться с таким количеством противников нужно было учиться. Серьёзно и вдумчиво. Подобными умениями обладали пластуны, но они кого попало своей науке не обучали. В общем, если разобраться, то по всему выходило, что Матвей недаром обучался в своё время именно у этих бойцов. Точнее, обучался его предшественник, или предок. Парень уже и сам запутался во всех этих причинно-следственных связях.