Эльфрида Елинек – Перед закрытой дверью (страница 46)

Все безрезультатно.

Отвешиваются оплеухи.

Софи сходит вниз по лестнице и садится на улице в такси, как будто ничем особенным целый день и не занималась.

Анна Витковски вдруг нечленораздельно вскрикивает, и ее отпускают домой. Хотя занятия еще не закончились.

Учителя проводят беседы, как бы проявляя понимание. Тот, о ком идет речь, пускай сам себя назовет, ничего ему не будет, мы просто хотим знать, кто это был. Когда до них доходит, что уговоры напрасны, они начинают орать на учеников.

Райнер Витковски пишет удивительно смиренное сочинение о «Постороннем» Камю; мысли его при этом необузданны и свободны, как и полагается мыслям.

Родители затрещинами выбивают из дочерних голов просьбы купить им туфли на «гвоздиках», которые девочкам нравятся больше, чем плоские «лодочки», уничтоженные взрывом, в них разве что по Венскому лесу можно было гулять.

На Софи надето платье для дневных визитов от Адльмюллера, и солнце сияет в ее волосах. Впрочем, солнцу не выдержать конкуренции с таким роскошным платьем и его цветовой гаммой.

Анна Витковски теряет рассудок. Этого никто не замечает, потому что тот кошмарный и бессмысленный поступок также был сплошой дуростью. И реакция на него — тоже сплошное сумасшествие.

***

Кто платит за машину, тот и пользуется исключительным правом кататься в ней. Платит господин Витковски, и потому Райнер его катает. Очень редко Райнеру позволяют ездить одному. Куда бы путь ни лежал, инвалид всегда восседает рядом с водителем, направляя и наставляя его.

И в отпуск верное хозяину транспортное средство тронется в путь в сторону Вальдфиртеля, больше-то инвалиду и податься некуда, а кислород ему необходим, как и всякому другому.

Нынче господин и госпожа Витковски говорят, что хотят поехать в город поглядеть на витрины магазинов, которые являются окном в мир. Окна в мир стоят нараспашку по всей Кертнерштрассе, улице роскошных магазинов, куда люди с окраин попадают, ну, самое большее, раза два в год. И тут же, распластавшись, боясь быть раздавленными, прижимаются к стене от напора толпы, которая устремляется в знаменитые кофейни и кафе-кондитерские. Витковски сегодня оказались здесь по той причине, что на взыскательный вкус господина Витковски сколько-нибудь сносным может быть лишь самое наилучшее, он говорит жене, что денег не пожалеет, что поделать, у качества есть своя цена, и если тут поскупишься, то в конечном счете обойдется еще дороже.

— Смотри-ка, холодильник, а вон стиральная машина, мы все на свете смогли бы в них охлаждать и стирать.

Но больше здесь представлены модные магазины. Этому городу, который лишь недавно окончательно избавился от своих оккупантов и теперь снова принадлежит самому себе, равно как и своим обитателям, новые времена несут новое изобилие, и даже любой рабочий может себе многое позволить. Если рабочий может позволить себе слишком мало, он поднимает бунт. В последний раз опасность беспорядков грозила в 1950 г.: коммунисты воспользовались временными трудностями в снабжении продовольствием и подстрекали доверчивых граждан бунтовать против их личной, собственной страны.

Райнер неуклюже вышагивает вслед за своими родителями и говорит любому, кто только захочет услышать, что он вовсе не вместе с ними, с теми двумя старыми развалинами, он не имеет с ними ничего общего. Еще совсем недавно Софи дразнила его, что ему только деньги нужны, чтобы накупить на них, что хочется, а так бы он и грабить не стал. Здесь же много разных красивых вещей, но ему всего этого совершенно не хочется, он и Софи тоже сообщит, что совершенно не хочется.

В изумлении глазея по сторонам, небольшая, но тяжелая на подъем компания передвигается в направлении дворца на углу Аннагассе, где король моды Адльмюллер держит ателье и салон. Быть не может, какая неожиданность, сквозь хрустальное стекло портала можно бросить внутрь любопытствующий взгляд, и ты совершенно случайно видишь Софи, ту самую, о которой только что думал, а она, подле своей матери, вертится перед зеркалом. Это первое ее платье от модельера, и оно будет ей подарком на окончание школы.

— Мама, папа, тут в магазине стоит моя одноклассница, они очень богатые, — невольно вырывается у Райнера, и слова эти уже невозможно поймать и засунуть обратно в рот. Стоило им выпорхнуть, как он о них уже пожалел. Дело в том, что родители немедленно приступают к преодолению хрустальной преграды, отделяющей их от Софи. Собираются идти на приступ входных дверей.

Внешний мир грозит вломиться в хрустальный дворец мира внутреннего. Инвалид (подобно легавой, завидевшей зайца) бросается вперед, работая костылями, мать, очертя голову, за ним. Ведь надо же им поприветствовать школьную приятельницу и ее госпожу мамашу и сказать, как они рады, что их дети находятся в дружеских отношениях, по-товарищески помогают друг другу, а также поддерживают тесный контакт в свободное от уроков время. Райнер обхватывает своего увечного отца за бедра, не давая ему опрометчиво ринуться в стеклянные двери, и ставит подножку матери, чтобы та оставалась на улице, где ей самое место.

Обе дамы Пахофен в совершенном беззвучии скользят туда-сюда перед зеркалами, тишина нужна для того, чтобы уличный шум не затруднял им выбора. Они прикладывают к себе какие-то изящные штучки, которые снаружи не разглядишь во всех деталях.

— Ты что, стыдишься своих собственных родителей, ах ты рожа, молокосос паршивый, — визжит отец, лягаясь, чтобы отбросить Райнера от себя и галантно поцеловать ручку госпоже фон Пахофен, потому что они с мамочкой ведь тоже родители гимназиста. Как знать, может, дама оценит и его мужские достоинства.

Мать говорит испуганно:

— Пошли, пошли скорей отсюда, на нас уже оглядываются.

Отец шипит:

— Сопляк несчастный, и для чего мы тебя только содержим, давным-давно пора уже вкалывать и самому себя кормить, и ты еще своей семьи стыдишься. Я, как-никак, всю войну прошел на командных должностях. Но теперь кончилось мое терпение, хватит. Вы оба разболтались вконец, свиньи неблагодарные, а не дети.

Райнер белеет, как мел, и укрывается в себе самом от столпившихся вокруг зевак. Вот сейчас мама Софи или, чего доброго, сама девушка посмотрит в их сторону, но по счастью толстое стекло препятствует проникновению неделикатных взглядов и неделикатных звуков внутрь салона.

Заведующая салона, вся в черном, ходит взад-вперед, король высокой моды размышляет. Он говорит, что у этого платья такие-то и такие-то преимущества, у другого — такие-то и такие-то, а это платье, не исключено, будет иметь в вашем случае такие-то недостатки, а вон то — такие-то.

Отец говорит сыну, что разобьет ему морду в кровь, как часто бывает, когда отцовский кулак гуляет по его физиономии.

— Умоляю, — заклинает Райнер, невзирая на предстоящую боль, — умоляю, не ходите туда, пожалуйста, прошу вас.

— Ну, так и не пойдем, Отти, мне еще хочется на витрину с бельем посмотреть, а потом отправимся домой, в уютную нашу квартирку. Только время потеряем с этими болтливыми дамами. Знаешь ведь, чем мы еще хотели заняться, — намекает мать и этим невысказанным обещанием оттаскивает отца прочь. Тот, брызжа слюной, ковыляет дальше. Нет, он не желает терять время на всяких расфуфыренных высокородий, потому что на сегодня и так еще дел невпроворот. Нескладная большая птица переваливается с ветки на ветку.

Родители идут и пялят глаза на изобилие витрин, которые расплываются у благодарного им Райнера перед глазами. В магазине спорттоваров выставлен гоночный велосипед, новая модель, скоростей у него видимо-невидимо. Однако эта вещь принадлежит иному миру, он славно так поблескивает, но только не для Райнера. Как бы то ни было, давешняя чаша его миновала, как она минула и Господа Бога на уроке закона Божьего.

— Без поцелуя спать ты сегодня не отправишься, и без напутствия на сон грядущий тебе тоже не остаться, честь честью, как правила хорошего тона требуют, — цедит сквозь зубы отец. В утешение его угощают огромной чашкой кофе с молоком в ближайшем кафе «Музей», каковая здесь сопровождается булочкой и солидными чаевыми. Райнер словно выпотрошен изнутри, он скрючивается, оседает как мешок, выглядит как неживой. Он когда-нибудь посмеется над этим вместе с Софи! Но не теперь. Потом.

Внутренне Райнер уже совсем отпал от своей семьи, внешне этого пока еще не заметно.

***

Хотя ученики, собственно говоря, и не заслужили этого, но все же в гимназии перед каникулами и выпускными экзаменами, которые рассеют их на все четыре стороны, проводится файф-о-клок, вечеринка с чаем, и чай приготовлен руками гимназисток. Гимназисты берут на себя заботы по организации. Газированные напитки громоздятся батареями исключительно мерзких цветов и оттенков. Школьники отплясывают со своими одноклассницами, а иногда по рекомендации уважаемого учителя кружат в танце чью-нибудь мамашу либо бабулю. Обсуждаются школьные успехи отпрысков, о большинстве из них выносится вердикт: способен, но ленив. Некоторые и вообще никаких успехов не проявляют. Гимназисты образуют некую структуру, которая также может быть названа школьной общиной.

Анна и Райнер чувствуют себя несказанно идиотски из-за того, что их содержат в школьной общине, не пуская в мир взрослых.