Элейна Брусас – После этого (страница 9)
– И что за фильм показывали?
– «Техасская резня бензопилой», – отвечает она гордо. – Специальный показ.
– Фу, гадость. – И где этот Руми? Долго мне тут сидеть с этой психической?
Наконец он подъезжает, она бежит к машине, я машу Руми и иду следом. Он опускает стекло, улыбается – на щеке ямочка.
– Поппи на связь не выходила? – спрашиваю я.
Он крутит телефон в ладонях.
– Нет.
Я прислоняюсь к открытому окну машины, ставлю локти на горячий металл. Он смотрит на меня, и я понимаю, что мы совсем близко друг от друга. Чувствую эту близость, точно пульс, биение сердца, – но не отстраняюсь.
– Она уехала. К дедушке, на все лето. Мне ее мама сказала вчера вечером. Я пыталась ей дозвониться, но она не отвечает.
У него отваливается челюсть.
– Вот именно, – говорю я. Вот именно.
Ее место вдруг опустело.
Он ощущает то же, что и я? Будто от него что-то отрезали, откромсали кусок?
Он тоже ощущает, что его как-то непонятно предали? Уехала, мне не сказав. Не попрощавшись.
Что бы это могло значить?
Задается ли он этим вопросом? Что бы это могло значить?
Возвращаюсь домой, но внутрь не хочется. Напрямик, через чужие дворы, добираюсь до парка у водохранилища, ложусь на залитую солнцем траву.
Написать Поппи, что ли?
Только я не знаю, что сказать.
Да она, скорее всего, и не ответит.
Думаю, не написать ли ей про Руми. Что она и его бросила. Но я и этого не делаю.
Переворачиваюсь, смотрю сквозь траву на землю, насекомых. Хрен знает сколько разглядываю муравьев и тлю и еще хрен знает кого, наблюдаю, как они суетятся в свете солнца, рассеянном и преломляющемся в каплях росы.
А мог бы быть обычный день. Мы бы с Поппи встретились после обеда. До того, как вернутся с работы мои родители. Я бы свалила из дома. Понадобилось – осталась бы у нее на ночь.
Не выйдет.
Пишу Ро, она приходит.
– Помнишь, прошлым летом? – говорит она, отталкиваясь длинными шоколадными ногами от гравия и будто бы опираясь спиной на воздух. Кивает на водохранилище.
Я тут же врубаюсь.
– Когда мы купались голышом?
– И нас еще парни увидели, – подхватывает она.
– И мы еще стали напяливать купальники под полотенцами, чтобы они не поняли, что мы голые?
– Да всё они поняли, – говорит Ро.
– Мы ж и не скрывались.
– Все равно козлы – стояли, блин, и таращились, – говорит она.
– Пас! – кричу я и машу рукой. Та перелезает через изгородь между нашей улицей и парком, за спиной у нее появляется Талия. Пас снимает листик у Талии с волос, обе смеются.
– Помните, как мы купались голышом? – спрашивает Ро, как только они подходят.
– И этих козлов, которые за нами подглядывали? – подхватывает Талия.
– Ушлепки, – говорит Пас.
– А потом мы все рассказали маме Поппи, и она нам заявила, что они с одноклассницами делали то же самое, только еще и пели во весь голос, и прыгали со стены, и вообще ничего не стеснялись, – добавляю я.
Ро смеется:
– Офигеть!
– Я поняла, что не такая уж шлюха, – замечаю я.
Пас и Талия препираются, кто будет последней качаться на качелях, Пас садится, а Талия говорит:
– Ладно, давай пауком.
Забирается Пас на колени, лицом в другую сторону, вытягивает ноги ей за спину, они начинают раскачиваться – и наконец ловят общий ритм. А потом Ро показывает свой коронный номер: кувырок с качелей на землю этакой паучихой – я пытаюсь повторить, но только набираю полный рот гравия и волос.
А потом Ро пора домой ужинать.
А у Пас с Талией билеты в кино, с Лэнгстоном и Эдисоном.
– Я б тебя к себе пригласила, но к нам дядя собрался в гости, а ты мою маму знаешь, – вздыхает Ро.
– Семейный вечер, – киваю я.
А Пас говорит:
– Все билеты проданы. – И целует меня в щеку.
Я продолжаю качаться, смелая такая – отталкиваюсь ногами, волосы летят по ветру, тело длинное, небо проносится мимо, закрываю глаза, качаюсь, качаюсь, даю им скрыться из виду. А когда они скрываются, я перестаю качаться и просто сижу, свесив ноги, и черчу носками на гравии бессмысленные круги.
С папашей моим история такая: он не дожидается выходных, чтобы уйти в загул. Надраться с дружками можно всегда, не только вечером в пятницу.
Я вижу, как по моему потолку – в пузырях после покраски – ползет паук. Ползет так медленно, что можно отвернуться, а потом посмотреть снова – и тогда уже измерить расстояние. Он все ближе и ближе к трещине у меня над кроватью. Пронзительно-приятный дым проходится по легким, я его выдуваю, целясь в паука – я его назвала Ананси. Мы с Ананси теперь друзья, пусть и его заберет от травки.
Я слышу, как папаша возвращается домой, они с мамой начинают орать друг на друга. Зачем ему пить столько пива? Столько спиртного? Ему ж с утра на работу.
А она фиг ли так говнится? Ну оттянулся мужик, обязательно дать ему потом по башке?
Свет я у себя не включаю, просто смотрю, как солнце перетекает в сумерки, а они – в ночь.
Внизу работает телевизор, поверх орет музыка, потом начинают стучать в дверь, продолжают стучать, голоса, голоса, голоса, а потом я слышу Его голос, и тогда я распахиваю окно, выталкиваю защитный экран, падаю вниз и бегу, бегу, бегу так быстро, будто от этого зависит моя жизнь, в ужасе бегу прочь от всех ползучих тварей, бегу от погони.
Я помню, как все было до приезда Поппи. Да вот так. Дом у меня то ли был, то ли нет.
Лира говорит, что сбегает из дому. Куда? Зачем ей шататься по улицам в такие вот холодные вечера? Она сбегает
Теперь все не так. Никто не знает, где я и что делаю. И Поппи здесь больше нет.
Я устала, пошел дождь, как когда мне было одиннадцать. Пишу Пас и Ро, никакого ответа. Спят, наверное.
Так давно не происходило ничего плохого. Иду домой, чувствуя, что мне становится все равно.
Но я не могу позволить себе уснуть, пока Он внизу. Таращусь на Ананси, чувствуя, что в глаза будто насыпали песка. Хлопок двери, треск, бьется стекло. Не знаю, что там: родаки скандалят, или пьяный папаша шатается по дому и сметает все на своем пути, или дружки его препираются, кто выиграл пари, или в дом вломились воры и разносят все ради чистого удовольствия.
Я просто хочу спать.
Но что, если я засну, а Он войдет сюда. Он может. Хотя не заходил уже давно. Но сегодня может.