Элеонора Глин – Возрождение (страница 44)

— Почему вы не можете придерживаться деловых отношений? Это, право, нечестно! Если бы я была, действительно, вашей секретаршей и ничем другим, вы никогда не преследовали бы меня подобными вопросами.

— Нет, я делал бы это. Я имею полное право знать, почему несчастлив каждый, состоящий у меня на службе. Ваши увертки говорят мне, что вас обидело именно что-то, совершенное мною, и я настаиваю, что я должен знать в чем дело.

— Я не скажу вам! — вызывающе заявила она.

— Алатея, я сердит на вас. — Мой голос был суров.

— Мне все равно.

— Я считаю, что вы грубы.

— Вы мне уже говорили это. Что же, пусть! Я ничего не скажу вам. Я буду только вашей служащей, исполняющей приказания относящиеся к той работе, на которую нанималась.

Я был так зол, что должен был откинуться в кресле и закрыть глаз.

— Вы довольно плохо понимаете наш договор, если придерживаетесь его в буквальном смысле слова. Ваша постоянная скрытая враждебность так все усложняет, все ваше положение, занятое по отношению ко мне, все, что вы говорите и думаете, даже ваша обида доказывают, что у вас есть какие-то причины быть недовольной мною.

Я старался говорить спокойно.

— Что я мог сделать? Ведь я относился к вам со всяческой вежливостью за исключением того дня, когда у вас на руках был ребенок и я грубо обошелся с вами, но ведь тогда я сразу же извинился, да еще того случая, когда я поцеловал вас, о чем, видит Бог, я горько сожалел и сожалею по сей день. Какая у вас может быть причина так относиться ко мне? Это, действительно, несправедливо.

Очевидно, эта мысль сильно взволновала ее. Ей было неприятно, что она может быть несправедливой. Может быть, благодаря этому, она сама почувствовала, что была обижена. Выйдя из себя, она топнула крохотной ножкой.

— Я ненавижу вас! — вырвалось у нее. — Я ненавижу и вас и ваш договор! Как бы я хотела умереть! — тут она упала на диван, закрыв лицо руками. По движению ее плеч я видел, что она плачет.

Если бы в тот момент я был достаточно спокоен, чтобы размышлять, я, может быть, и решил бы, что все это более, чем лестно для меня, и только лишний раз доказывает ее заинтересованность мною, но гнев лишил меня способности спокойно смотреть на вещи и я позволил ему взять надо мною верх. Схватив костыль, я кое-как встал и направился к дверям своей спальни.

— Я буду ожидать извинения, — было все, что сказал я, входя к себе и закрывая за собой дверь.

Если мы будем продолжать ссориться подобным образом, так лучше не стоит жить.

Я подошел к окну и постарался успокоиться, но в комнату вошел слуга, чтобы прибрать постель и мне пришлось снова выйти в гостиную. Алатея отправилась в маленький салон, ибо, по той же причине не могла вернуться в свою комнату. Мне не хотелось ни читать, ни делать что бы то ни было.

И как раз сегодня мы должны были отправиться к герцогине, чтобы представить нашим знакомым Алатею, как мою жену. Хотел бы я знать, забыла ли она это?

Через час пришел Буртон со второй почтой.

— Вы скверно выглядите, сэр Николай! — сказал он. Его лицо было взволновано и озабочено. — Могу я сделать что-нибудь для вас?

— Где ее милость, Буртон?

Он сказал, что она вышла. Я видел, что он хочет что-то сообщить мне, его замечания обыкновенно ценны.

— Выкладывайте, Буртон.

— Я думаю, что все неприятности происходят из-за мамзель, сэр. Ведь надо же было случиться так, чтобы, как раз, когда я выпускал ее милость, мамзель поднималась по лестнице. Должно быть, они встретились этажом ниже, так как ни та, ни другая не воспользовались лифтом, который, как вы знаете, сэр Николай, со вчерашнего вечера опять испортился.

— Значит, она думает, что Сюзетта поднималась ко мне, Буртон. Что за дьявольские осложнения! Я думаю, что нам пожалуй лучше было бы переехать отсюда как можно скорее…

— Кажется, что так, сэр Николай.

— Не можете ли вы посоветовать что-нибудь, Буртон? Сегодня я, право, вышиблен из колеи.

— Ее милость не болтает с прислугой, как делают некоторые дамы, а то я легко мог бы сообщить ей через ее горничную, что мамзель больше не приходит сюда. Нет, это не пройдет… — размышлял он. — Вы не можете ей сказать об этом прямо, сэр Николай?

— Затруднительно, это даст ей понять, что мне известно насколько ей неприятны эти посещения и, таким образом, я оскорблю ее еще больше.

— Прошу прощения, сэр Николай, но лет двадцать тому назад была девушка, у которой случались настроения, и я всегда находил, что самое лучшее было не рассуждать, а немножко поноситься с ней. Это как раз то, что им нужно, сэр Николай. Я много лет наблюдал за ними во всех классах и знаю, что от них можно добиться всего, если только носиться с ними.

— Что вы подразумеваете под словом «носиться», Буртон?

— Не мне говорить вам, сэр, вы и так знаете дам. Эта значит, целовать и обнимать, и всякое такое, чтобы они знали, что они — все на свете. Это хорошо даже для рассудительных, сэр.

Лицо Буртона, полное сухого юмора, привело меня в восторг, да и совет был первоклассный.

— Я подумаю над этим, — сказал я ему, — и он оставил меня.

Несомненно, это путь, которым можно было или выиграть, или потерять все сразу, но это значило бы нарушить слово, так что не думаю, чтобы я мог воспользоваться им.

Алатея вернулась к завтраку. Ее лицо было упрямо. Мы немедленно же пошли в столовую, что лишило меня случая поговорить с нею. Я заметил, что на ней не было ни браслетов, ни колец, ничего из того, что я подарил ей, даже обручального кольца.

Во время еды мы обращались друг с другом и разговаривали с ледяной холодностью, а когда мы остались одни за кофе, я только сказал:

— Надеюсь, вы не забыли, что сегодня к четырем мы должны быть у герцогини, чтобы познакомиться с теми из ее друзей, кого она находит подходящим для вас знакомством.

Алатея вздрогнула. Очевидное она не рассчитывала, что это должно было иметь место именно сегодня.

— Я предпочла бы не ездить.

— Я тоже, но мы обязаны герцогине благодарностью за всю доброту, которую она выказала по отношению к вам, так что, я боюсь, мы должны сделать это.

Мы не продолжали разговора — я не мог разговаривать с нею, пока она не извинилась, и, я поднялся, чтобы выйти из комнаты. Она подала мне костыль. Меня возмущало, что она не извинилась.

Тем не менее, я не пробыл в гостиной и минуты, как вошла и она. Ее лицо пылало, она остановилась передо мной.

— Я прошу прощения за утреннюю вспышку. Скажите, разве не лучше было бы, если бы я жила где-нибудь в другом месте и только приходила бы каждый день на работу, как раньше? То, что я живу здесь и ношу обручальное кольцо, — это настоящая комедия, должно быть, даже слуги смеются надо мной.

— Я заметил, что вы сняли обручальное кольцо. Все ваше поведение невозможно и я требую объяснения. В чем дело?… Мы заключили договор, и вы не соблюдаете его.

— Если вы отпустите меня, чтобы я могла работать, я постепенно верну вам пятьдесят тысяч франков, платья и драгоценности я могу оставить сейчас… Я хотела бы уйти…

Теперь она говорила совершенно разбитым голосом.

— Почему вам внезапно захотелось уйти — сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего или позавчерашнего? Я отказываюсь служить марионеткой для ваших капризов.

Она стояла, ломая руки и не глядя на меня.

— Алатея, — строго сказал я, — посмотрите мне в лицо и скажите правду! В чем дело?

— Я не могу сказать.

Ее глаза все еще были потуплены.

— Есть кто-нибудь другой? — даже мне самому мой голос показался свирепым. Меня охватил внезапный страх.

— Но вы сказали, что это не имеет значения, если только я скажу вам, — смело ответила она.

— Значит тут замешан кто-то? — настаивал я, стараясь сохранять спокойствие. — Посмотрите на меня!

Медленно она подняла глаза, пока, наконец, не встретилась с моим взором.

— Нет, тут никто не замешан. Я просто не хочу дольше жить здесь.

— Боюсь, что должен буду отказаться от обсуждения создавшегося положения, если только вы не дадите мне более основательных причин. Будьте добры, тем временем, сходите к себе в комнату и принесите кольца и браслеты.

Не говоря ни слова, она повернулась и вышла, по-моему она недоумевала, на что они мне понадобились.

Через минуту она вернулась с ними.

— Подите сюда.

Она неохотно повиновалась.

— Дайте руку.

— Не дам.

— Алатея, хоть я и калека, но я схвачу вас и силой заставлю подчиниться, если вы не будете слушать уговоров.