Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 48)
Феодорушка уж и забыла про мать. Рыжую девку родительницей считает. Он всякий час мается, ровно когда десницы лишился. Забудется и тут же ноет, тянет тоскою-болью: нет ее, нет… Отчего тянул, чего ждал, глупец, оставшийся один посреди окаянного мира?
Видно, бормотал вслух, отец Евод сказал: «Христос всегда с нами».
Хватит скулить и маяться, надобно действовать.
– Хмур, все как решили!
И верный казак кивнул, не говоря лишнего.
– Стой! – Во мглистой тишине крик показался громким.
Хмур натянул поводья, вороной жеребец остановился и притопнул правым копытом: мол, что за маета. Служилый, мужик средних лет, в шапке, отороченной лисой, махнул: «Спешивайтесь». Хмур соскочил, помог еловскому батюшке спуститься. Тот кряхтел, зацепился за седло одеянием длинным и показал всем крестьянские штопаные порты.
Служилые загоготали, но негромко: срамно глумиться над священником. Однако ж отец Евод завел степенную беседу:
– Как дела, православные? Небось опять моровая хворь в обители? Чего ж тут делаете-то?
Служилые отвечали неохотно, потом один из них, молодой, голосистый, выкрикнул:
– Бабенку какую украсть хотят из обители, а мы воров тех ловим. Смех и грех.
– Язык без костей, – хмыкали товарищи.
Степан показал им государеву грамотку. Служилые морщили лоб, мало что из нее поняли, но почтения в их голосах прибавилось. Отца Евода служилый в лисьей шапке согласился пустить в монастырь, только велел ждать до утра. Мол, не подобает ночами шастать по женской обители.
Служилые тут же зацепились да принялись шутить о срамном: как бабы без мужиков живут да про беглую черницу, что будто бы ходит здесь и воет страшно. Отец Евод клевал носом и скоро уснул, закрывшись чьим-то кафтаном, Хмур поддакивал и хохотал вместе со всеми, и сейчас бы никто не вспомнил про его прозвание. Ковш со сбитнем ходил по кругу, и каждый отпивал глоток.
– Да чего ж ты за мной пошла? Ой, испугалась я, думала, сердце разорвется.
Аксинья гладила остроносую морду, грела озябшие руки в теплой бархатной шерсти. Сука матушки Анастасии пошла вслед за ней, через лаз на свободу.
– А тебе от кого бежать, зверица? – продолжала дурацкий разговор Аксинья.
Ушел куда-то страх, дрожь: «Ужели догонят, вернут», она тихо шла по сырой опавшей листве, травам, напоенным ночной влагой, и сука шла вослед. Ее брюхо висело низко, и в том брюхе сидели щенки.
Ни звезды, ни светлячков, ни единого проблеска.
Аксинья спотыкалась, пару раз падала, ударилась грудью так, что дышать не могла, но продолжала идти все дальше и дальше от обители. Ночной лес ее не страшил: знала про зверей, что могут отведать человечьей плоти, про овраги и лихих людей, но страшней всего остаться там, в обители, и потерять косы.
Собака шла рядом, а потом ткнулась мокрым носом в ладонь и скрылась в зарослях, оставив Аксинью посреди тьмы.
Брела дальше, бормотала что-то защитное, и молитвы, и заговоры. В теле совсем не осталось сил: в подземелье сыром растеряла.
Шагнула куда-то, оказалось в пустоту, и пошатнулась. Покатилась с горки. Замерла.
Холодная роса капала с веток, да прямо за шиворот. Будто не лето, а осенняя неурядь. Лошадей привязали к деревьям, попросили помощи у лесного хозяина: лишь бы волки не съели.
Степан, Илюха и Ванька Сырой обходили монастырскую стену, лезли через кусты и буреломы. Нарочно взял самых молодых: в них и прыти больше и ярости. Кто ж знает, на что придется идти.
Ванька повторял вновь и вновь: «Знаю, где что в обители», рвался идти вперед.
– Ежели помнит дорогу, надобно сходить, – сказал Илюха. Ох не терпелось ему поглядеть, что за стенами обители.
– Идите, – кивнул Степан.
Стараясь издавать меньше шума, они крались вдоль тына, и кусты задевали их своими ветками, и звезды, наконец показавшиеся из-за туч, освещали им дорогу.
4. Убежать некуда
Отец Евод стоял у ворот. За пазухой две грамотки лежат: одну сам привез, чудная, от отца Леонтия получена. Вторая – Степанова, с именем великого государя Михаила Федоровича. Ужели пред такой не склонят черницы свои головы?
Занимался рябиновый рассвет. Сквозь сизые тучи на востоке заалело солнце, и светлое воспарило в душе. И есть будущность, и надежда твоя не потеряна[105].
Не спас сестрицу – выручит неспокойную знахарку. Отец Евод хранил в себе те окаянные дни, ни единому человеку за много лет не сказывал, а тут засвербело. Надобно покаяться да исповедаться.
– Батюшка…
Черница исполинского роста открыла ворота, склонилась пред отцом Еводом. Он вспомнил о племени рефаимов[106], что высотой и силой превосходили всех. Не того ли племени сия черница?
Обитель казалась небогатой, малолюдной, но крепкой: золоченые луковки, высокий тын, амбары да сушильни. В келье игуменьи чисто, опрятно, точно как и должно быть. Иконы хорошего, тонкого письма, ризы серебряные да с жемчугом.
– Рада видеть тебя. – Матушка приветствовала его, точно долгожданного гостя.
Отец Евод удивился молодости ее и стати, вспомнил тихие рассказы отца Леонтия и выдохнул (никуда мирское, человечье не деть):
– Вот оно что.
– С чем пришел, отец…
– Евод, – подсказал он и испросил разрешения сесть.
Матушка Анастасия тоже села за стол, огромный, хорошей работы. Не игуменье такой – государеву боярину в покои. Она устала ждать, а настаивать, видно, не имела желания. И, нарочно забыв о госте, склонилась над толстой книгой – красные буквицы, рисунки яркие, чьей-то умелой рукой писана. Алый рот чуть приоткрылся. И черному одеянию не скрыть правды.
Отец Евод смотрел искоса, чтобы не смутить, гладил письмеца за пазухой и вспоминал услышанное. Сплетни противны Господу, да в них много правды и подсказок. «Чудная росла у того боярина дочка. Красавица писаная – а думала об ином. Грамоту знала, фряжский язык учила, ночи со свечой проводила, а отец гневался. А когда жениха ей нашел, в обитель поехала к тетке и защиты попросила. Так и осталась».
Игуменья матушка Анастасия прославилась истовой верой. Быть бы ей скоро настоятельницей Новодевичьего монастыря, да отец ее оказался в опале, с ляхами знался, с самозванцем поганым, оттого и помер под пытками. И государь нынешний, Михаил Федорович, не пожалел.
– По душу знахарки пришел?
– Да, помилосердствуй, матушка Анастасия, – начал отец Евод. – Сотворен ли постриг?
– Нет. – На лице игуменьи мелькнуло раздражение.
– Вот письмецо от женки Лизаветы. Оговорила она Аксинью, сочинила всякие пакости. И обвинила в том… А еще отец Леонтий писал…
– И что с того?
Глаза светлые, да в них темнота есть. Много обиды, сожалений, страха.
Отец Евод вздохнул: будто бы он по тем тропам не ходил. Благодать Божья даруется чудом великим. Господь милостив, во священстве и монашестве таится такая радость. Но природа человеческая грешна, от нее и маета. Молитва поможет от всякого сомнения.
– Аксинья та, знахарка из Соли Камской, много смуты принесла.
И матушка Анастасия долго говорила об искушении, посланном на ее обитель, о зельях, о смущении юных душ, об упрямстве и подверженности дурным помыслам, о том, как тяжело дались ей последние месяцы. Но каждый день помнила о своих обязанностях, вела к смирению и раскаянию. И приводила словеса мудрые из Книги, и горячилась – насколько может поддаваться тому игуменья. Отец Евод кивал.
– Бежала она из-под замка, – завершила рассказ настоятельница.
– А нам… и убежать некуда, матушка Анастасия, – сказал Евод нежданное.
А та подняла глаза свои чудные, живые, и, прежде чем резким, сорочьим голосом осечь наглеца в потрепанной камилавке, кивнула.
Отец Евод осмелился спросить, куда бежала да как сыскать. Матушка Анастасия устало, точно не раннее утро было, а ночной час, позвала черницу и велела все показать, помочь назойливому батюшке из строгановской деревни Еловой.
– Тать ваш в темнице посидит. Каково наказанье ему, не решила, – сказала она на прощание и вновь вернулась к грамоткам.
Милостивая матушка Анастасия дала им своих псов, и Степан с казачка´ми спозаранку прочесывали окрестный лес. Не могла Аксинья бежать далеко. Откуда прыть и силы?
Степан чуял, что она где-то здесь, рядом. Вновь и вновь сжимал в руке оберег и просил о помощи.
Обшаривали каждое дерево, каждый куст, лезли во всякий овраг. Одна из остромордых псин, с тяжелыми сосцами, взяла след и шла от лаза в тыну (через него и полезли в обитель Ванька Сырой да Илюха) до малой лощины. Однако ж там, куда привела псина, не было Аксиньи и следов ее. Лишь трава, примятая кем-то. А может, то был дикий зверь, волчица или медведица, а не его строптивая знахарка.
Псина все ж крутилась и нашла черный плат, что носят послушницы, а на нем – пару темных волос. Ее, Аксиньины, подсказало сердце.
Сука завыла, Степан зарычал вместе с ней: все, все напрасно.
– А может, к какой деревушке вышла? – сказал Хмур.
Отправили казачков в Пустоболотово и две иные деревни. Но и там пришлых не было.