Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 43)

Кувшин дрогнул. Анна прижала его к груди двумя руками, точно голову Витеньки, – лишь бы охладить жар, и тут же услышала, как кто-то дышит рядом с ней, шумно, по-мужски. Хотела уже вскрикнуть, нутром почуяв неладное, но шершавая рука зажала ей рот, вторая полезла под рубаху, а тяжелый кувшин прижат был к груди так, что она не смела и шелохнуться.

– Ишь, кака, – бормотал тот. Наглая рука полезла в сокрытые места.

Анна, словно освободившись от паутины, со всей силы толкнула насильника тем самым кувшином. Он не ожидал такой прыти, и глиняный запотевший кувшин упал вниз. По матерному слову поняла: на ноги.

– Ах ты, суцья дочь, – повторил он и, неожиданно проворный, хоть и в дыхании учуяла вино, схватил ее за подол, прижал к стенке, прогнув в спине, точно кобылу.

– А-а-а, – раздался крик. И тут же поняла, что кричит она. Попыталась сбросить с себя, взъерепениться, куда там… Помертвела, ощутив в себе чуждое естество. Успела подумать: а Кудымов-то что, мамочки! И тут же пришла злость и захотелось разодрать горло насильнику. Отчего никто не слышит крика?

Она вывернулась, словно ретивая кошка. И злые пальцы схватили ее, потянули к себе, не давая надежды на спасение.

Гашник[98] запутался под Степановыми неповоротливыми пальцами, и наконец зажурчала струя с высокого крыльца да куда-то вниз, в зеленую темноту. Знахарка бы ныла, поминала про непотребных псов, что гадят в углах. Но сейчас строжить было некому. «Пусть в обители ворчит на монахинь», – успел подумать он с какой-то злостью.

И услышал крик, истошный, оборвавшийся резко, словно крикунье заткнули чем-то глотку.

– Кто?.. – протянул Степан, не потрудившись додумать прочее и закончить бессмысленный разговор с самим собой.

Он вернул порты на место, чертыхнулся, вновь запутавшись в гашнике, подтянул их на ходу, вломился в дом. Пол не плыл под его ногами, и ноги двигались споро, словно вместе с вылитым на траву вином ушел и хмель. Уже внятно выкрикнул:

– Что за бесчинство?

В темных сенях услышал возню, не различал, кто и с кем, но понял, что над женским слабым бьется мужское сильное, схватил за рубаху, потащил стонущего борова. И безо всякого сомнения воспользовался выигрышным своим положением.

Молотил его деревянной десницей и здоровой шуей, пинал под живот, под зад, по ребрам, получил пару оплеух, но стал молотить еще сильнее, кричал что-то невнятное, ощутил, как кто-то охватывает его сзади, тянет и повторяет: «Хозяин, ты ж забьешь его!» Но лишь когда явились дюжие молодцы и оттащили его от архангелогородца, отвалился от него и сыто крякнул.

Викентий все ж знатно его приложил. Бабья безделица, мелкое зеркало, показывала: под глазом вспухал синяк, на лбу – шишка, здоровая шуя двигалась дурно. Костяшки пальцев покрыты были запекшейся кровью, а десница цела – ни единой щепки не отвалилось.

Ночью, поколотив архангелогордца, Степан ощущал ровно то же, что при опустошении водного прохода: облегчение и мальчишескую радость. А наутро, проспавшись, костерил себя: ярость его сорвала торговые переговоры.

– Хозяин, я мазь принесла. – Рыжая молодуха поклонилась и протянула ему миску с чем-то зелено-студенистым.

Он ткнул пальцем в правое подглазье. Рыжая оказалась понятливой и зачерпнула пальцем той зеленой жижи, смазала все, что пострадало во вчерашней схватке, вновь поклонилась – вот дура-то! – и, вопреки повелительному взмаху его руки, по-прежнему стояла и глядела своими блеклыми глазами, да так просительно, что раздражила сверх меры.

– Чего тебе? – рявкнул он, враз вспомнив, что из‑за этой рыжухи потерял столько серебра.

И не только его. Утром архангелогородец Викентий Пятигуз грозил пожаловаться воеводе на самоуправство Степки, вымеска Строганова, потребовать возмещения убытка за сломанные ребра. Пришлось отдать связку куниц и пригрозить гостю, что, ежели об этом деле прослышит воевода, узнает и о том, как архангелогородец бесчинствовал с замужней бабой. Степан сам потребует деньги.

Рыжая вздрогнула, даже вознамерилась убежать, но все ж зацепилась за стену, проговорила сначала робко, а потом все смелее:

– Хозяин, Степан Максимович, ты Кудыму не говори, что меня снасильничали. – Краска залила ее лицо, и Степан сразу вспомнил, отчего всегда не любил рыжих девок. – Он же…

– Бросит? Побьет? – Степан хотел ухмыльнуться, но против воли сказал тихо и даже ласково, представив вдруг непонятно с чего, что на месте этой молодухи оказалась его синеглазая Нютка.

– Вдогонку за ним поедет. А там Витеньку и прикончат архангельские, – просто сказала рыжая, и Степан кивнул.

Мужа ее он самолично отправил третьего дня в Верхотурье, и в том, видимо, был промысел Божий. Иначе бы Кудымов довершил то, что начал Степан.

А потом рыжая зачем-то сказала, что у Дуни и Хмура родился сын, Степан велел подарить верному слуге коня и накрыть добрый стол. В его хоромах вновь сегодня будут пировать. Назло всем бедам.

Глава 5. Непогибель

1. Милостью

Утром Нютка зачерпнула полную пригоршню тоски. Снились ей родители: здоровые, веселые, они подначивали друг друга и заливались смехом. Феодорушка забавлялась с тряпичницами, девкой да молодцем, что-то лепетала и тут же лезла к старшей сестрице.

Проснулась и завыла, уткнувшись лицом в темную постель.

– Господи, верни меня домой. Или сама уйду, Ты дорогу покажешь и убережешь от лиха, – так она молилась.

А сейчас устыдилась себя, молодой, балованной пред лицом чужих испытаний. Каково днями-ночами лежать вот так: не ходить, не смеяться, не петь? Зависеть от чужой милости…

Она давно не боялась дядьки. Убиралась в его скудной клети и разговаривала с хворым. Сейчас Нютка протирала иконы и ризы, осторожно, с благоговением.

– Сказывают, умел ты красивые серьги делать, с каменьями, черненые. Знал бы, как хороша племянница твоя, так подарил бы, да, дядька? – тараторила Нютка, пользуясь тем, что прислужница вышла.

– А-а-а, – тянул дядька.

Нютка в том слышала «да» и была довольна.

– Батюшка мой и не такие серьги покупал, да все дома осталось. Вернусь – и буду краше прежнего. Ежели тетка Василиса не уморит меня работой. – Нютка принялась за лавку: смести сор, пройти ветошью, вытряхнуть налавочники.

– Ау-ау, – тянул дядька громче обычного, с отчаянием.

Нютка подошла, взяла его липкую холодную руку – как ни притворяйся, все ж страшно, – вгляделась в дьдьку.

– Пить?

А тот все тянул свое «а-а-а», но тише и без того исступления, что испугало Нютку. Плеснула в чашу воду, напоила дядьку. Его живые глаза – больше ничего немертвого и не осталось – разглядывали ее волосы, выбившиеся из-под платка, – тетка заставляла носить после провалившегося сватовства, мол, меньше срама. Нютка замерла, а старик все глядел на лицо с иссеченной щекой, летник с чужого плеча, широкий сарафан, красные руки с обломанными ногтями.

Нютке взгляд этот не был противен, ей, напротив, казалось, что это у дядьки единственная радость. Давно поняла: он корчил из себя безумца, будто не слышит и не видит ничего. А на самом деле в этом несчастном теле еще жила душа.

– Надобно мне идти, дядька, – спокойно сказала она старику, и тот еле заметно кивнул.

Нютка улыбнулась ему, даже не думая, как хороша в этот миг – точно ангел, залетевший к грешнику. Так и не убрав улыбку с лица, подхватила ветошь и бадейку с водой. Дядька лежал тихо и спокойно, Нютка отчего-то подумала, что скоро мучения его закончатся, и тут же устыдилась своих странных мыслей.

– Ты не думай, я тебя в молитвах своих поминаю вместе с родителями, сестрой и всеми… – неожиданно сказала Нютка.

– Ишь какая добрая, – ехидно сказал чей-то голос.

Нютка вздрогнула. Тетка Василиса стояла на пороге и глядела на них с подозрением, словно творили что-то постыдное. Тетка села на лавку возле мужа, видно, решив остаться здесь надолго, – а Нюта все медлила, и кадушка с водой оттягивала руку.

– Так и пялишься на девок, старый хрыч?

А дядькино лицо было неподвижным, стертым, словно и не человек, и всякий бы сказал: не понимает ни единого слова, что рассыпала перед ним тетка Василиса. Если бы Нютка не видала сама – только что ведь – проблеска в нем, ни за что бы не поверила.

Она шла по лестнице, а тетка все продолжала свою гневную речь, обвиняла в чем-то полумертвеца, и ответы ей были не нужны.

Нютка просила Господа о милости для своего дядьки. Понимала, что может она прийти лишь в белых одеждах, и сердце сжималось от тоски. Скоро дядька Митрофан обретет покой.

Зоя появлялась в келье через день, глядела кротко, рассказывала последние вести и не спешила уходить. Она принесла миску красной ботвиньи, и ничего вкуснее Аксинья не ела с самой весны.

– Сказывают, ты дитя убила, – молвила Зоя, дождавшись, пока Аксинья выхлебает все до последней крошки.

– Отчего сейчас спросила? Мы с тобой денно и нощно в лекарне были.

Вспомнились ей все, кто просил совета, а потом привязывал к ее хвосту грехи. Видно, настоятельница предостерегала послушниц, сказывала об Аксиньином преступлении.

– Скажи, – тихонько попросила Зоя. И в серых глазах ее что-то было взрослое, пытливое, такое, что Аксинья согласилась.

А рассказывать-то было нечего. И не девке, молодой, не рожавшей, пуганой, говорить о тех черных родах… Но знахарка раскрыла рот – и не удержать было потока.

Лизавета, дурная молодуха, обвинила ее в сговоре с бесами, в убийстве младенца. Да только не жилец он был. Еще когда сидел в утробе, сцепленный с матерью пуповиной, на Небесах знали: не выживет.