Элеонора Гильм – Счастье со вкусом полыни (страница 36)
И как гром среди ясного неба: сама закрыла щеколду, стала прямо, с вызовом глядя в глаза. Тут только дурак не пошел бы на этот призыв, невысказанный, но очевидный. Забурлила кровь дурная, запенилась, смять, сорвать, торжествовать! Сладко было гладить вздрагивающее тело, еще недавно казавшееся недоступным…
Верный конь вновь сворачивал к избе кузнеца, вновь закрывался засов, вновь полыхал огонь меж Степаном и Аксиньей. Теперь еще ярче, еще слаще сжимать друг друга… И только мелькнула нечаянная мысль: «Что ж это… Вроде баба как баба, а тянет к ней… Забрать», – и на полуслове, полувздохе обрывает все адова боль. Не был Степан изнеженным барчуком. Под стрелы ногайские попадал, со степняками бился, тело в шрамах… Но такой боли не испытывал…
Только что была рука, сильная, крепкая, сжимавшая женскую трепещущую плоть. И вот обрублена кисть, пальцы еще шевелятся в последней попытке жить.
Как девка, потерял Строганов сознание, очнулся уже в своем городке с перевязанным обрубком. Без толку было теперь проклинать свою кобелиную натуру, Аксинью, ее ревнивого мужа, захолустную деревушку у речки Усолки…
Забился он как раненый зверь на заимку, никого не хотел видеть и слышать, даже верного Голубу. Только Потеха мог его усмирить, нянчился с ним, словно с младенцем… Срывался на безобидного старика, кричал непотребное, напивался вдрызг. Оплакивал Степан свою руку, силу молодецкую, свою беззаботность.
Отец спустя месяц вызвал его к себе, стыдил, не выбирая слов, сулил наказания и отрешение от семьи. После этого разговора жизнь Степана вернулась в накатанную колею, с прежним пылом торговался с прасолами[73] и хитрыми тюменцами, вел разгульную жизнь. Только теперь не мог он оружие десницей держать да предпочитал баб вдовых или непотребных.
Спустя несколько лет окольными путями дошел до него слух: растет у знахарки синеглазая дочь. В самое голодное время отправил верных людей со снедью… Опосля не удержался, сам приехал, дразнил, издевался, ловил гневные взгляды. Чуял: тот манок, искус не ушел, и знахарка влечет его, словно не утекли в Студеное море долгие годы.
Спохватился Степан: незачем Аксинье знать обо всех намереньях его и ошибках. Да только рот оказался дырявым мешком, из коего сыпалось все. Сказал куда больше, чем намеревался.
Он замолк.
– Ежели не дочь, ты бы не появился в моем доме? – раскрыла Аксинья уста.
Знахарка и так знала ответ. Он не раз терзал ее душу, заставлял бояться будущего.
– Не ведаю, – ответил Строганов, и от честности его Аксинья вздрогнула, словно от удара кнутом.
Да, тот Степан остался в прошлом, а рядом с ней был другой мужчина, близкий, любимый. Не разрушат воспоминания ее горькое, грешное, долгожданное счастье.
Глава 3. Дар
1. Доброта
На Преподобного Харитона Исповедника[74] Дуня все утро заливалась слезами. Ее причитания, нежданно раскатистые, неслись по двору:
Вместе с девкой завыли собаки, и в горнице раздался дружный смех. Хихикала сестра невесты Маня, хохотала, дрыгая ногами, Нютка, улыбалась Аксинья. Так забавно звучал причет вместе с печальным «у-у-у» псов, сочувствующих девке. Не выдержала сама Дуня – залилась смехом, вытерла слезы с полного лица.
– Псы ишь как стараются, хотят яства с праздничного стола вкусить, – хмыкнула Маня.
– Всем угощенье достанется – и до собак дело дойдет, – подтвердила Аксинья.
– Скорей бы, скорей. – Дуня уже забыла о поводе для смеха. Она сжимала руки в беспокойстве. Аксинья понимала девичье нетерпение. Если жених по сердцу, время до венчания тянется бесконечно.
По обычаю невесте следовало быть с незамужними подругами, но Дуня вцепилась в Аксинью и повторяла: «Не уходи». Сейчас она вытолкала сестру и Нютку, сжала в руках душегрею, спросила, побледнев точно снег:
– Аксинья Васильевна, скажи ты мне, что происходит меж мужем и женой?
– Дуня, и радость, и огорчение, и…
– Да не о том я! – Дуня всплеснула руками, полные мягкие пальцы ее не знали покоя. – Я про ночь, про тайное.
Аксинья глядела на молодую невесту и не находила слов. Как описать? Что сказать девке? У всякой найдется свой ответ.
– Все хорошо будет, Дуня. Любишь ты жениха своего, и Хмур будет ценить тебя. Не бойся, золотая моя. – Не сказала ничего мудрого, а Дуняша обняла так крепко, с такой благодарностью, точно открыла какой секрет.
– Как не огорчить мужа своего? Я каждую минуточку боюсь, что разочаруется он…
Эх, Дуня, нашла, у кого спрашивать совета! Будто ведьма, живущая столько лет во грехе, могла что-то знать о святом таинстве брака.
Аксинья согласилась быть посаженной матерью, подарила ткани и каменья на невестин наряд. Тончайшая белая рубаха, красный сарафан с шелковыми вставками, расшитый сердоликом, сапожки на высоких каблуках, кои стали носить недавно. Невеста, высокая, полная, была хороша.
«Пусть все ладно будет», – Аксинья натирала растолченным молодилом бледные щеки Дуняши, вспоминала, как спросила Хмура в лоб: не ты ль жену свою погубил? Думала, пошлет в преисподнюю казак, а он все рассказал…
Как жену взял себе по сердцу, как счастливы были… Да недолго. Хворь унесла счастье – а мужик не роптал, да и сестрица жены помогала.
Годы шли вереницей, от жены остались только глаза, они плакали, гневались, молили о помощи. Не выдержала сестрица, дала травы ядовитой – мол, нельзя так страдать плоти и душе человечьей. Скрыли ото всех правду, словно в колодец глубокий забросили. Отмаливала грех сестрица, винил себя Хмур, что не уберег жену… Только пора забыть о прошлом.
«Не противься судьбе, Никита Фомич, и она тебя наградит». – Аксинья желала непростому Хмуру и Дуняше счастья.
Пусть кто-то венчается, а не во грехе живет.
Все прошло быстро, Дуняша от волнения чуть не упала оземь, и голос ее дрожал, и вся она трепетала, словно осинка. Жених в добром темном кафтане казался невозмутимым, и суровое лицо стало благостным. Лишь когда батюшка трижды сказал: «Обручается раб Божий Никита рабе Божией Евдокии», Хмур схватил за плечи невесту, статную, с него ростом, откинув покров, впился в губы ее – путник, изнемогающий от жажды.
Бедро ягненка, утка, дичь, всяческие пироги, варенье и пастила – стол ломился. Степан Строганов не скупился, устраивая свадьбу одного из лучших своих людей.
Да только Аксинье изобилие было не в радость. Посидев недолго за обильным свадебным столом, она вернулась в горницу и крепко обняла бадью. Что-то невообразимо тошное, мерзкое поднималось в ее утробе, подкатывало кислой оскоминой, выливалось тонкой струей, откатывало – и все начиналось сызнова. Испарина покрыла ее тело. Не по-осеннему горячий воздух, напоенный ароматами яств, томил и внушал отвращение.
– Мамушка, как ты? – заботливая Нютка зашла в клеть, позевала и, скинув нарядный сарафан, легла рядом.
– Худо мне… Кажется, жадность объяла, лишнее вкусила.
– А Дуня с Хмуром уже… Сказали, что доброе свершилось[75], – возбужденно тараторила Нютка.
Мать представила, что десятилетняя дочь сейчас примется выяснять, что за «доброе», как оно свершилось, поежилась. Да только Нютка пошла другой тропкой.
– А когда вы с отцом меня замуж выдадите?
– Тебе уже не терпится? – Аксинья, не выдержав, засмеялась.
– А что? Уже скоро. Да?
– Через несколько лет. – Мать вспомнила: всего каких-то пять лет, и Нютка станет невестой. Страх!
– Я сразу говорю: за старого да безобразного не пойду. Ищите доброго молодца.
– Батюшке твоему передам. Обещаю, все, что можно, для тебя, душа моя, сделаю.
Нютка уже закрыла глаза и, кажется, угомонилась. Аксинья долго еще сплевывала отвратное месиво в бадью, кашляла, но ее дочь спала праведным сном.
– Мяу! – Кто-то щекотал ее ухо, тыкался мокрым носом, пытаясь разбудить хозяйку.
Аксинья нехотя открыла глаза, ощутила во рту кислую оскомину, всплыло откуда-то: «Словно кошки в рот нагадили», не удержалась, улыбнулась.
– Посыпася, – радостно заверещали под ухом.
Так будил ее Игнашка Неждан. И вместе с ним мурлыкал кот, требуя внимания.
Аксинья не забирала мальца в свою горницу, знала, что домочадцы с неодобрением отнесутся к такой вольности. Игнашка иногда проскальзывал к ней ранним утром, что-то говорил на непонятном своем языке, обнимал. Мальчонке не хватало матери, и Аксинья жалела его и делала для приемыша что могла.
– Опять он здесь? – Синие Нюткины глаза с возмущением взирали на мальчонку.
– Малый он еще, забота да ласка нужны всем, доченька.
– Он же… – Нютка спросонья искала слова, – чужой.
– Агафья, мать его, умерла на моих руках. Сын подруги – тоже родич.
– Так ты всех детей окрест соберешь. – Нютка вылезла из-под одеяла, подцепила смятый праздничный сарафан и, гордо подняв голову, пошла прочь из горницы.
– Стой-ка! – окликнула ее Аксинья. Кот урчал и тыкался ей в бок, Игнашка замер, понимая, что речь идет о нем. – Без сострадания и жить нельзя на белом свете. Как бы мы ни грешили, каких худых дел бы мы ни творили, всегда должны помнить: есть сирые да хворые, слабые да беззащитные, кому нужна наша помощь. Забыть о том – поддаться диаволу. Завтра же пойдем в храм и оделим нищих пожертвованиями.
Нюта кивнула. Но мать знала, что ревность заглушала в ней христианскую доброту и жалость к сирому Игнашке.