Элеонора Бостан – Дар (страница 61)
Может, в моей душе тоже появились такие штуки, подумал он, поэтому я больше ничего не чувствую?
Поражаясь собственному спокойствию, он натянул носок и попытался встать. Какой смысл переживать или пугаться, думал он, когда все уже известно и все решено. Это финишная прямая, та самая, по которой летят без тормозов, и уже без разницы, отказали они или ты просто на них не нажимаешь.
Хватаясь за каждый предмет обстановки, Антон добрался до двери и с усилием повернул ручку, раньше он и не замечал, какая она тугая. И неправильная, подумал он, опять удивляясь как мозг может вытащить самую бесполезную в данный момент информацию. Он и сам не помнил, когда увидел по телевизору тот сюжет о противопожарной безопасности, где рекомендовали ставить не круглые ручки, потому что при высокой температуре они накаляются и их невозможно повернуть, а длинные, на которые надо нажимать – такая даже если накалится, на нее всегда можно нажать другим предметом или даже ногой. Справившись с дверью, он медленно вышел в прихожую и направился в кухню на сильный и все еще аппетитный запах. Ну, хоть это я чувствую, подумал он, хотя он чувствовал еще и радость от того, что встал и что впервые за долгое время хочет есть.
Как будто какая-то душевная анестезия, подумал Антон, держась за стены и медленно приближаясь к цели, умирающим ведь дают самые сильные обезболивающие. И теперь я не чувствую ни страха, ни паники, ни отчаяния, все эти болезненные чувства заблокированы и отключены, остались только немногочисленные положительные. Главное – они еще есть.
– Ооо! – вырвалось у Риты, она сидела лицом к двери, поэтому первой увидела Антона, застывшего на пороге кухни. – Ничего себе! Кого я вижу!
Аннета резко повернулась, раздался громкий хруст, она поморщилась и начала потирать шею, но улыбалась при этом во весь рот.
– Бог ты мой! А мы уже думали будить нашу «спящую красавицу» поцелуем. – Она театрально закатила глаза, – чуть не подрались за такую привилегию.
– При моем нынешнем состоянии, боюсь, вам пришлось бы еще и подруг позвать, – он улыбнулся, улыбка получилась слабая, но искренняя, – сколько столетий я проспал?
– Ну, экономика все так же в заднице, – кривляясь, ответила Аннета, – а в Трех Мостах по-прежнему ненавидят лесбиянок и дерутся за парковку. А теперь, когда ты знаешь главное, может, наконец, зайдешь, а то шея уже отвалилась.
Антон зашел, не переставая улыбаться, а почему нет, ему было хорошо и на самом деле весело. И еще он испытывал благодарность за то, с какой легкостью и юмором они его встретили. Никаких тяжелых вздохов или печальных взглядов, в которых бы читался приговор. Нет, они относились к нему как к обычному человеку, а именно это и есть самая большая привилегия, теперь он это хорошо понимал.
– Ужасно хочу есть, – опередил девушек Антон, – как будто, и правда, проспал пару столетий. Чем так вкусно пахнет?
– Ну, у нас в меню свежий куриный бульон, – улыбнулась Рита, тут же подскакивая за тарелкой, – свежие овощи и полезное для тех, кому нужны силы, куриное мясо.
– Беру все! – и он придвинулся к столу, не снимая накинутое на плечи одеяло, девушки его как будто и не замечали.
– Ты прямо как пятый элемент, – ухмыльнулась Аннета, когда Антон жадно начал есть, – она там тоже, спала-спала, а потом: «Чикен! Гуд!».
Рита захихикала, Антон тоже, едва не подавившись едой, а через секунду все трое смеялись, как сумасшедшие, глядя друг на друга и распаляясь еще сильнее. Каждый прекрасно понимал, что это выходит напряжение, так давно сковавшее их, и это было так приятно. Они смеялись, как в старые добрые времена, когда самой большой трагедией была расписанная ругательствами дверь или необходимость экономить, чтобы заплатить за жилье.
– Чикен! – сквозь слезы сказал Антон, поднимая наколотую на вилку куриную ножку, – действительно «гуд»!
– Я уже и не помню, когда ты в последний раз нормально ел, – сказал Рита, когда они немного перевели дух, – по-моему, этот сон пошел тебе на пользу. Организм ведь выздоравливает во сне, это факт. А теперь ему надо восстанавливать силы.
– Наверное, – уклончиво ответил Антон, меньше всего ему хотелось сейчас обсуждать свое здоровье, тем более, что он знал правду и не хотел расстраивать их. Иногда иллюзии – еще одно болеутоляющее, такое же сильное как наркотик. Но его могут позволить себе только те, у кого еще есть время.
– Возможно, это все-таки был какой-то вирус или просто болезнь, мы ведь так мало знаем о мире, – не унималась Рита. Антон понимал, что ей требуется то самое волшебное обезболивающее, но она начинала превышать дозировку. – Возможно, ты выздоравливаешь! А почему бы нет?! Наш организм – совершенная и сложная саморегулирующаяся система, взять хотя бы обычный порез…
– Отдай ее мне.
На кухне повисла мертвая тишина, а потом Аннета повторила так же спокойно и твердо.
– Я хочу взять ее.
Антон, доевший бульон, теперь никак не мог заставить себя проглотить кусочек курицы, он вдруг стал размером с целого петуха. Рита растеряно хлопала глазами, переводя взгляд то на подругу, то на Антона.
– Мой дед умер от рака, я никогда не говорила, да? – в ответ прозвучала тишина, она почти ничего о себе не рассказывала, и друзья давно научились с этим мириться. – Я все видела и знаю, что такое ремиссия.
Антон молчал, глядя в тарелку. На некоторых несчастных не действуют никакие обезболивающие, как бы они ни пытались, и им приходится нести свою боль, жить в ее черном коконе.
– Я не говорю, что у тебя рак, по крайней мере, не тот
Она подошла и встала над ним, полная решимости и спокойной силы.
– А я готова и знаю, о чем прошу. Я справлюсь, я не такая святая душа, на мне много грязи, и именно поэтому такие, как я, могут делать самую грязную работу. Считай это частью вселенской справедливости, если хочешь, но ты должен сделать так, как я прошу.
Она права, думал Антон, это были холодные мысли человека на грани, стоящего пред последним поворотом на пути в ад, перед последней возможностью свернуть. В мире так много тех, кто заслужил такой участи, и она просто послужит посредником, человеком, сделавшим доброе дело – она ведь спасет меня, мою жизнь и накажет тех, кто заслуживает кары.
И да, такие, как она, люди, не боящиеся запачкаться ради того, во что верят – опора этого мира, как солдаты, вынужденные убивать, совершать зло, ради большего блага. И нет в мире никакого Добра и Зла, есть лишь жизнь – адский коктейль из двух ингредиентов, смешанный и взболтанный.
Антон принял решение и, подняв голову, встретился с ней взглядом.
***
– Нет.
– Слушай…
– Нет, теперь ты меня выслушай. – Антон говорил тихо, но в голосе было столько твердости и непоколебимой силы, что Аннета неохотно уступила, села напротив и принялась изучать свои тапочки. – Вы обе.
Он глубоко вдохнул, как перед погружением, и в каком-то смысле он действительно погружался на глубину и не хотел тянуть за собой тех, кому там было не место.
– Я услышал тебя, – начал Антон, – и твоя смелость, твое доброе сердце – это лучшее, что было в моей жизни. Вы обе – самый лучший подарок судьбы, какой я и просить не смел. Но сейчас речь о тебе, Аннета.
Он протянул руку, похожую на скелет и мягко приподнял ее подбородок, заставляя ее взглянуть ему в глаза. Он действовал интуитивно, чувствуя, что так будет правильно.
– Я не могу сделать то, о чем ты просишь, – сказал он, глядя в ее удивительные глаза – они пылали от злости и нежелания смириться и в то же время наполнялись слезами. Огонь и вода, подумал Антон, в этом все мы, люди. – Потому что это – обман, иллюзия того, что я должен был сделать сам, если бы мог. Но я не могу, в этом все дело. Судьбу нельзя обмануть, у нее есть только два условия, только две грани, как добро и зло, день и ночь, чет и нечет. Я могу либо оставить монету себе, либо отдать, все остальное – всего лишь вариации этих двух вариантов. И поскольку это мой выбор, я его сделал. Я принял решение, потому что не могу поступить иначе. Я оставляю ее, таков мой выбор. И это во-первых.
Он разорвал зрительный контакт, и Аннета тут же снова опустила глаза. По щекам потекли тихие слезы, и Антон подумал, что это второй раз, когда он видел ее плачущей. Что ж, вот теперь я видел все, улыбнулся он про себя, хотя сам был на грани.
– А во-вторых, – продолжил он, уже глядя на них обеих, хотя ни одна из девушек не смотрела на него, – это будет моя вина. Если я разрешу тебе взять ее, ты отдашь ее кому-то плохому, возможно он умрет, и это будет моя вина. А кто я такой, чтобы приговаривать кого-то к смерти? Даже если он ее заслуживает, и мир станет лучше без этого человека, нам ли это решать? А если он отдаст монету – в этом уж я не сомневаюсь – возьмет и всучит в руки ребенку? Или просто хорошему парню или матери? Умрет безвинный человек, и это будет моя вина, и не говорите мне, что это не так.
Он снова глубоко вдохнул, голова начала кружиться, а язва на ноге вдруг стала дергать, как будто в нее загнали раскаленный гвоздь, но все это больше не имело значения. Значение имело только одно.
– И твоя душа, – он снова приподнял голову Аннеты, на этот раз она так и не встретилась с ним взглядом, слезы катились по щекам, она плакала совершенно беззвучно. – Твоя душа будет проклята, потому что выбор невелик: ты можешь спасти только тело или душу. А я этого не допущу.