Елена Звездная – Лесная ведунья 2 (страница 5)
Но аспид считал иначе и на меня смотрел все более выразительно.
В смысле глаза его синие все более явственно выражали желание узреть мое исчезновение, желательно в направлении избы. Я ответила взглядом спокойственным, выражая желание остаться, посидеть, и вообще здесь неплохо развлекают.
Аспидушка шумно воздух тянул, медленно выдохнул, да и смирился… Что ж ему еще оставалось то? Тут я хозяйка.
И пришлось ему к плану военному возвертаться, скрипя зубами.
А да и вернулся он, да так решительно, уверенно, с энтузиазмом непритворственным, что и не заметила, как заслушалась!
Сама я желала войны длительной, осторожной, чтобы наши не пострадали, а враг подустал, но в нежити аспид разбирался гораздо лучше меня, и на порядок лучше нечисти.
— Зараженный лес опасен для всех, в ком течет кровь. Яд может проникать через глаза, дыхание, кожу — это медленное распространение. Для обычного человека опасность представляет нахождение в тумане Гиблого яра свыше одного часа. Для магов — сутки. Для нечисти — сорок восемь часов. Ни один из вас не должен пробыть в тени пораженных деревьев более этого времени.
Аспид обвел всех пристальным взглядом, и взгляд его действовал посильнее слов — даже волкодлаки теперь дышали через раз, вампиры и вовсе сидели задумчиво, и думали явно об одном — это куда ж они вляпаться умудрились.
А аспидушка продолжил:
— Любое ранение, повреждение кожи до простой царапины — и вы отступаете.
— Дык как, с поля боя-то? — возмутился Далак.
— Молча, — ледяным тоном оборвал возмущение аспид. — Если яд проникнет под кожу, счет вашей жизни пойдет на минуты.
Все окончательно притихли.
Я так вообще с самого начала притихла, и смотрела на аспида с нехорошим ощущением — такой за услугу явно и плату возьмет ту, что назвал… и что-то кажется мне уже, что и Лесная Силушка не спасет. Да только я о том опосля подумаю, потому как сейчас посерьезнее вопросы появились — что делать-то? Если правду аспидушка говорит, то…
То план моих действий не меняется.
Раненные через реку пройдут, водяной с них яд смоет, а в своем лесу уже я вылечу.
Только очень мне про ограничение времени слова аспида не понравились. Смотрю на него, всей своей ведьминской сутью ощущаю — не врет, говорит по делу, четко, не усугубляет ничего, да только… Откуда ему все то ведомо?
Откуда сам пришел я не спрашивала, да и права на то не имела — мне с ним войну воевать, а не генеалогическим древом интересоваться, но время…
Время и цифры были тем, на чем акцентировали внимание ведьмы и… маги.
И возможно я не знала бы об этом, если бы не была ученицей Славастены. Но первое, что я услышала, оказавшись перед наставницей, было: «Триста шестьдесят единиц силы. Превосходно, Валкирин, превосходно».
360…
Для того, чтобы ведьмой стать, требовалось четыре всего. Для того, чтобы в ученицы пойти — едимоментно десять выдать.
Так что когда привели меня к Славастене — обходили меня ученицы стороной, береглись, опасались…да напрасно. Восемь мне было, когда в поместье Славастены вошла, а второй раз сила проявилась лишь в пятнадцать — когда деревеньку Горичи прокляла. И сила единовременного выброса магии составила уже 500 единиц. И когда я вернулась из проклятого места, в глазах тех, кто вчера еще обижал да деревенщиной звал, поселился страх. Ведь если я одних прокляла, сохранив обиду на столько лет, значит и их проклясть могу, да так, что никто не спасет.
Про то, что не спасет никто, правда, не сразу поняли. Когда о событиях в Горичах дошел слух до самого короля, король к Славастене Ингеборга отправил, своего лучшего архимага, чтобы разобрался, ученицу ведьмы к порядку призвал, да и деревеньку спас. Ингеборг был хорошим человеком, именно человеком, а не магом, от того, первым делом он отправился не ко мне, а сразу в Горичи. Думал, разберется сразу с проблемой, а уж после и с бедовой ведьмой.
Да не вышло.
Ингеборг поражения не принял, учеников лучших призвал, да двух иных архимагов. Всю ноченьку маги формулы составляли, рассчитывали удар, взвешивали каждое слово заклинания, по утру разом и ударили в тучи серые, да и проглянуло солнышко. Пробился сквозь мрачный небосвод луч яркий солнечный, и обрадовались маги…
Недолго радовались.
Луч то был всего один, и осветил он три могилки. Только три могилки. Посияло солнышко лишь для них до полудня, и снова за пеленой серых туч скрылось.
Так что к вечеру по мою душу не только Ингеборг заявился, но и ученики его лучшие и соратники верные.
Ох и страшно мне было идти к Славастене на ковер в тот вечер, ох и боязно, а все равно не жалела ни о чем. Умылась, косу переплела, платье заклинанием разгладила, да и пошла, деваться было некуда.
В темном кабинете наставницы тускло горели светильники по стенам, да ярко свечи на столе, и свет их был на вход направлен, так что когда вошла я, никого разглядеть не сумела, взгляд опустить пришлось.
«Ближе, Валкирин, подойди ближе!» — властным, непререкаемым тоном приказала Славастена.
И тогда я вскинула подбородок, сквозь свет, пусть и резал глаза, решительно посмотрела на Ингеборга, что за столом ведьмы-наставницы сидел, и уверенно прошла прямо, в двух шагах от стола лишь остановившись. Не понравилась архимагу моя дерзость. Маги в принципе ведьм за дерзость недолюбливают, а тут ученица-недоросток супротив архимага, чье имя по всему континенту славилось. И потому, зла Ингеборг не скрывал, когда произнес сурово: «Вижу, о содеянном ты не жалеешь».
Не жалела. И скрывать этого не собиралась.
И тогда архимаг спросил:
«Как снять ведаешь?»
«Нет» — и это было приговором.
Молча подошла Славастена — я молча сняла с пальца кольцо ученицы, и отдала ей.
«К ведьмам отправь, на гору, — решил мою судьбу прославленный Ингеборг».
К ведьмам на гору — это значит не видать мне больше столицы, и подруг, пусть и малочисленных, тоже не видать. Не пройтись по вечерним улочкам витрины яркие рассматривая, не забежать в театр, восторженно на талант актерский взирая, и про книги можно было тоже забыть…
Но все сложилось не так.
Едва вышла я, растерянная, расстроенная в коридор темный, догнал меня не абы-кто, а сам Тиромир, восторженная мечта каждой из учениц, остановил, обошел, в глаза заглянул и сказал тихо: «Не грусти, поговорю с отцом и матерью. Твое дело правое, они это знают. Не печалься, теперь я с тобою буду, Веся».
Вот там и тогда свое сердце я ему и отдала. За то, что правой считал, за то, что утешил, что помочь решил, и что… по имени назвал. Да и он полюбил он меня. Я ведь ведьма, я видела любовь. Красивая она, искрится волшебными огоньками, сиянием зачаровывает, весной расцветает.
Так весна вступила в жизнь мою, осушила болото в душе, серое, мутное, беспросветное, расцвела всеми цветами мироздания, и стала моей отрадою.
Как же я любила…
Я с того дня для него жила. Каждый удар сердца — для него. Каждый вздох — с мыслью о нем. И полетела, душа моя полетела. Она порхала над ссорами и дрязгами среди учениц, взмывала под самые облака, когда Славастена жестоко наказывала, и по ночам, возвращалась ко мне, согревая теплом и нежностью.
Все было у нас. Он от своего отца терпел, я от его матери. Но когда удавалось вырваться, пусть и ночью глубокой, а то и под самый рассвет, во время, когда темень беспросветная на земле царит, мы встречались в саду, под огромной вишней, он обнимал меня, я прижималась к нему — и не было никого на свете счастливее нас.
Первая любовь, любовь чистая, невинная. Лишь полтора года спустя, под той вишней, что цвела непрерывно, едва весна поселилась в сердце моем, Тиромир поцеловал меня впервые. Нежный, робкий поцелуй, для меня — первый, для него… он сказал, что для него тоже как первый. Я смеялась и не верила, я все знала о нем — и про романы его с актрисами, и про то, что в среди магов нет никого красивее Тиромира, от того принцессы и те на него засматриваются, не говоря о придворных дамах, но я ведала и о том, что со дня, как Весей меня назвал, безнадежно бьются-стучатся к нему послания тех, с кем молодой маг время ранее проводил, да меня узнав — позабыл их вовсе. Я все знала, но я любила, и я знала, что он тоже любит. Когда мы полюбили друг друга, мне было пятнадцать, едва двадцать минуло ему, и как бы не было нам тяжело — счастье струилось по нашим венам, нежность жила во взглядах несмотря ни на что. Юность — пора надежд. Мы так надеялись, что все получится. Мы столько вынесли. Мы сколькое сделали, чтобы быть вместе. Но лишь спустя полтора года, мы смогли позволить себе первый поцелуй… В тот вечер, добившись от матери и отца разрешения на наши отношения, Тиромир встал на одно колено предо мной, достал из кармана обруч обручальный, и тихо спросил, никого вокруг не замечая: «Ты станешь мне женой, весна моя?».
Один раз в год сады цветут… один раз в жизни, весна цветет в сердце ведьмы…
Свою весну я отдала другому.
И свой первый поцелуй ведьмы, вложив в него всю свою силу, я тоже отдала другому. Так уж распорядилась жизнь… Так решила я.
— Ударим на закате, — ворвался в мои воспоминания голос аспида. — Два отвлекающих удара здесь и здесь, и основной на болотах.
Я вздрогнула, огляделась, осознала, что как бы война на носу, не до воспоминаний мне, да и на карту поглядела. Оказалось, что в воспоминаниях я провела не мало — на карте уже имелся готовый план боя.