Елена Зикевская – Сказка о Шуте и ведьме (страница 34)

— С детства, — он покосился на меня и добавил, резко пресекая моё любопытство. — Жизнь научила.

Я досадливо прикусила губу, понимая, что расспрашивать его о прошлом бесполезно. Пока сам не захочет — слова не скажет.

— Почему ты стал наёмником? Ты же так хорошо поёшь и играешь…

Шут неожиданно криво и горько усмехнулся, поставив чашку на стол.

— Ты будешь смеяться, ведьма… — он отвернулся от меня, смотря в окно. — Но я не помню своих песен. Ни одной. Я пою чужое, а настоящий менестрель должен иметь своё.

— Разве ты их не записывал? — В этом я его понимала. Каждая ведьма тоже рано или поздно составляла свои зелья и заклинания, которые берегли даже от учениц.

— Записывал. Когда-то очень давно. А потом я перестал петь совсем.

Он замолчал, но я не спешила прерывать тишину, чувствуя, что Джастер ещё не всё сказал.

— Настоящий менестрель живет музыкой, это его любовь. А я пел, потому что… Мне хотелось петь, по зову души. И песни писал так же…. А ещё менестрели поют о разном, они бродят по дорогам в поисках сюжетов для своих песен. Я пел только о своём. Вот и всё.

О своём он пел… О своей ненаглядной пел! — так бы и сказал.

— Твои записи… Они сохранились?

— Нет. Я их сжёг. Давно.

Мне даже нечего было сказать ему в ответ, настолько неожиданным было это откровение. Я и не думала, что чуткий и трепетный музыкант, каким я лишь однажды увидела его на болоте, из-за несчастной любви может стать хладнокровным и беспощадным воином. И чему он научился раньше: музыке или… убийству?

— Тебе так нравится сражаться?

— Да, — неожиданно легко согласился Шут. — Это развлекает. Немного.

То есть рисковать своей жизнью — это ему забава? Неужели он настолько сильно болен душой, что ему и жизнь не дорога?

И тут меня осенило.

— А я… Выходит, я тоже для тебя игрушка и развлечение? Поэтому ты…

Джастер посмотрел на меня, и я осеклась под его взглядом. Почти чёрные глаза были глубокими и страшными, как два омута.

— Иногда… Нет, не так. — Он качнул головой, потирая переносицу, и снова отвернулся к окну, глядя, как закат окрашивает город в розовое и золотое. — Очень часто мне хочется убить всё и всех. Ты даже не представляешь, насколько сильно. Если бы это помогло — я бы так и сделал.

Я вздрогнула, вспомнив, насколько он силен и опасен на самом деле. За многочисленными событиями в Кронтуше, пока Джастер играл роль обычного охранника, я успела позабыть, как легко Шут справился с болотником и напугал всю нечисть. А ведь он сказал, что просто на место их поставил и убивать не собирался…

Да он с этими братцами наверняка мог такое сделать, что моё проклятие невинной шалостью бы показалось.

Но с Визурией-то он дрался честно, без волшебства… И его людей пощадил, даже не покалечил никого, как Махмара, хотя мог бы легко…

Шут негромко вздохнул.

— Ты — не игрушка, Янига. С тобой я вспоминаю, что такое быть человеком. Доброй ночи, ведьма.

С последними словами он окончательно помрачнел, встал и ушёл к себе, оставив меня в растерянности и задумчивости.

8. Ярмарка

Пока я пыталась осмыслить сказанное, Шут отпустил за собой занавеску, и я услышала, как скрипнула кровать, когда Джастер лёг.

Этот звук привёл меня в чувство. Склянки для зелий остались у него на столе! Да и грязную посуду после ужина тоже убрать нужно…

Я встала и пошла к двери. Надо позвать кого-нибудь из прислуги, пока Джастер не уснул. И ящики мастера Извара забрать.

Откинув занавеску, я посмотрела на Шута. Он лежал поверх одеяла, в одежде, отвернувшись лицом к стене, скрестив руки на груди и закрыв глаза. Решив, что не стоит его беспокоить, я выглянула в коридор в поисках прислуги.

Коридор оказался пуст. Из общего зала доносились голоса посетителей и других постояльцев — время ужинать, и, видимо, вся прислуга была занята там.

Я вышла из комнаты, собираясь спуститься в общий зал, как вдруг на лестнице раздался топот, и в меня чуть не врезался бегущий мальчишка лет десяти.

— Ой! — испуганно сказал он, когда я цапнула его за воротник рубашки. — Ой, простите, госпожа ведьма!

— А ну стой, негодник! — По лестнице торопливо поднимался рассерженный хозяин "Гуся". — Вернись немедленно на кухню! Ох, госпожа Янига… Простите великодушно моего племянника! Никакого сладу с ним нету!

Я перевела взгляд со встревоженного Гузара на мальчишку и не могла не отметить определенное сходство в фамильном профиле. Только вот если трактирщик смотрел испуганно и встревоженно, то мальчишка — наоборот, с дерзким огоньком плохо скрытого любопытства.

Раньше я бы рассердилась за такое неуважение, а сейчас он вдруг напомнил мне Джастера.

— Что ты наделал, Сирт? — сердито прошипел его дядюшка, хватая мальчишку за руку. — А ну немедля проси прощения у госпожи!

— Простите, госпожа, — опустил мальчишка глаза, не чувствуя за собой никакой вины.

— Сирт, — я отпустила его рубаху и сложила руки на груди, вспоминая, как распоряжался утром Джастер. — Из моей комнаты надо забрать грязную посуду. Сейчас же.

— Слушаюсь, госпожа. — Мальчишка тут же послушно склонился в поклоне и юркой ящеркой скользнул за дверь.

— Простите великодушно, госпожа, — снова поклонился Гузар, но уже с заметным облегчением. — Несносный он совсем!

— А где его родители? — спросила я, сама не понимая, какое мне до этого дело. Неужели мимолётное сходство с Шутом так на меня повлияло?

— Померли, госпожа, — вздохнул трактирщик. — Отец его рыбаком был, в том году утоп. А сестра моя вторыми родами вместе с дитём померла, и лекарь не помог… Сам-то я семьёй не завёлся пока, а он — родная кровь, не на улице же его бросать?! Только к моему делу он негодный совсем, хватки нужной у него нету. Ночей вот не сплю, всё думу думаю, куда его в ученики отдать, чтобы делу учился…

Дверь комнаты открылась, и показался Сирт, сосредоточенно держащий поднос, полный посуды. Серьёзный взгляд мальчугана снова затронул мне душу.

Гузар поспешил откланяться, мальчишка тащил поднос к лестнице, а я смотрела им вслед, сама не понимая, что во мне вдруг так отозвалось на эту простую историю, каких полно вокруг?

Впрочем, подумать об этом я могла и после. Меня тоже ждали дела.

Зайдя в комнату и закрыв дверь на ключ, я остановилась, глядя на спящего воина. Джастер лежал на спине, повернув голову и закинув согнутую левую руку на подушку. Правая ладонь накрыла рукоять Живого меча.

Даже здесь с ним не расстаётся…

Шут хмурился во сне, уголки рта недовольно опускались, пальцы вздрагивали и слегка сжимались на рукояти оружия. Что бы ему ни снилось, сон явно был неприятным.

Жизнь научила с детства убивать…

Я тихо ахнула, поражённая ещё одной догадкой. А вдруг его родители были бродячими музыкантами?! Ведь в кого-то же он родился такой способный! Значит, на труппу могли напасть разбойники. Тогда малыш Джастер остался сиротой и начал учиться выживать…

И рос он среди других бродячих артистов, потому и прозвали его Шутом…

А что у него родителей нет, как он говорит… Просто маленький был, когда сиротой остался, вот и не помнит. Я же своих тоже не помню, хотя меня Холиссе отдали, когда мне три лета минуло.

Я представила, как сероглазый мальчонка, с красивой мордашкой, пел на улицах какого-нибудь большого города, наподобие Кронтуша, и рос, оттачивая мастерство менестреля. Может, тогда его и приметил какой-нибудь богатый человек и взял в свой дом, где Шут получил новое воспитание. Манеры-то, какие у знати приняты, у него есть. Это вести себя он предпочитает по-другому…

Потом он встретил свою любовь, и, конечно, она не захотела связывать свою жизнь с каким-то безродным певцом, как бы чудесно Джастер ни исполнял песни…

И тогда улыбчивый и очаровательный юный красавец-музыкант, с разбитым сердцем, отгородился от всего мира и сменил лютню на фламберг, чтобы стать мрачным наёмником со скверным характером…

Или… Вдруг его пощадили разбойники?! И оставили мальчишку себе, дав в насмешку такое имя… Тогда понятно, почему он с детства учился именно убивать и по лесу, как у себя дома, ходит…

Затем он подрос, сбежал от них и прибился к бродячим музыкантам, выучился музыке и пению, а от них попал в богатый дом…

Я посмотрела на спящего Шута и снова покачала головой, отгоняя внутренние видения. Этак ещё немного, и я сама, как менестрель, баллады сочинять начну.

Только вот волшебная сила, которой загадочный воин владел не хуже меча и лютни, не укладывалась ни в одну придуманную мной историю.

Не знаю, как волшебники узнавали о рождении младенца с их даром, а вот ведьмовской дар сразу заявлял о себе. Когда рождалась ведьма, в округе скисало всё молоко и скотина начинала буянить сверх меры. Поскольку ведьмы брали учениц только после третьего лета, то младенцу привязывали на ножку заговорённый оберег, который сдерживал проявление дара. Такие обереги ведьмы оставляли на будущее вместе с детьми-подкидышами. Я тоже такой носила, пока Холисса не забрала меня к себе.

Но даже если волшебные силы мальчишки не дали сразу о себе знать, то потом-то наверняка они проявились! И кто-то же его тайно учил! Учил странному и непонятному мне волшебству, а ещё ведьмовству и, Забытые боги ведают, чему ещё…

Но, самое главное — он научил Джастера скрывать эту силу так, что и не догадаешься о ней.

Странно всё это. Странно, непонятно и… и немного не по себе от всего этого.