Елена Янова – Закон Мерфи. Том 2 (страница 38)

За прошедшую неделю после моего наркотического озверения вопрос о нашей профпригодности поднимался в разговорах с Аланом ежедневно. И не в нашу пользу. А вот сведениями о том, как вели себя потерявшие человечность бандиты под его началом, которых я оприходовал наркотиком, промышленник совершенно не пожелал, что Тайвина порядком сердило, но возражать мой ученый друг не смел.

Потому что невозмутимый экономист, оказавшийся к моему величайшему удивлению, воротилой наркобизнеса, являлся каждое утро в одно и то же время в идеально сидящем костюме с воротником-стойкой, начищенных лакированных туфлях, и с полным отсутствием эмоций на лице сообщал нам, что счетчик времени подходит к концу.

На третий такой визит я окончательно дергаться перестал, разобравшись в его эмоциях: Алан не будет убивать потенциально несущую золотую икру рыбку. К тому же я очень хорошо прочувствовал смутное сожаление из-за той вспышки, желание выслужиться перед большим начальством, жажду наживы и сосредоточенное терпение. Извиняться он, естественно, не собирался, но и стращал скорее из надобности, чем реально хотел напугать и подстегнуть.

Но Тайвин, как я ни старался до него эту информацию донести, все равно нервничал — сказывался пережитый опыт.

— Ты, — ворчал ученый, — может, и в совершенстве эмпатией владеешь, только сознательно понимать ты это начал совсем недавно. А вдруг ты ошибаешься?

Я понимающе улыбался, и продолжал оттачивать навыки управления новым анализатором на Алане и охране. Тайвина, по нашей общей договоренности, я не трогал — его эмоциональный фон я и без детализации чувствовал неплохо, а глубже разбираться мне казалось неприличным по отношению к другу. Он и сам не стремился раскрывать мне свои тайные эмоциональные порывы, на чем и порешили.

Но вот ко мне в душу очкарик все-таки попытался влезть. День на четвертый-пятый он неожиданно подошел, оперся спиной о стол и частично закрыл мне изображения на голоэкранах, вынуждая оторваться от просмотра и обратить на него внимание. Я с выжидающим вопросом поднял на него взгляд: Тайвин на разговор настроился решительно, но уверенности в себе у него не было. Об этом кричала и поза — сцепленные перед собой в замок руки, поджатые губы, беспокойство в глазах — и эмоциональный фон.

— Та-а-ак? — поинтересовался я.

— Есть минутка?

— Конечно. Спросить что-то хотел? О чем?

— О Седьмом.

— Это я всегда за! — обрадовался я, но позы друг не изменил, и я, прищурившись, предположил: — Только ты мне не ври, не о Седьмом ты пообщаться пришел.

— Эмпатия не дает тебе права влезать в чужие мысли, — вспыхнул было Тайвин, но передумал ссориться. — Хотя… Я бы и телепатии не удивился, от тебя всякого можно ожидать. Ты прав, я хотел с тобой в первую очередь по другому поводу поговорить. Про Андервуда.

Он поправил очки и с испытующим ожиданием уставился на меня.

— Давай не будем, а? — Я дернулся, будто мне влепили невидимую пощечину.

Слишком ярким и свежим оказался тот ад, через который полковник меня протащил. К тому же я не мог знать, достаточно ли я спел ему душещипательных песен, чтобы этот владетель царства загубленных карьер меня отпустил восвояси, и тем более не знал, идет ли за мной следом моя работа, а оглянуться, как Орфей на Эвридику, и узнать результаты проверки ревизором моего профессионализма я с Седьмого не мог. И открытый финал этой истории пугал и царапал меня порой намного больше, чем Алан, «Апостол» и вся эта тарантелла вокруг меня. И периодически я даже бывал Алану немного признателен за то, что у меня есть призрак работы и пародия на мой кабинет, иначе на Шестом я бы, наверное, без Корпуса, моих ребят и полевых выходов с ума сошел. Как они там? Как Шестой без меня? За колонию я был безоблачно спокоен — безоговорочно верил в оперативный отдел.

— Но ты не знаешь…

— И не хочу. Тай, серьезно. Не надо. Вернусь — узнаю все на месте и сам. Зачем сейчас-то из меня нервы тянуть? Я и так как больной зуб, ною и ною тебе в халат, как ты меня терпишь только.

— Чез…

— Закрыли вопрос.

Я отвернулся смотреть записи дальше. Тайвин немного постоял рядом и отошел: не решился бередить мои душевные раны, хотя я чувствовал — у него так и зудело на кончике языка желание высказаться. Но больше с этим тематическим зубным буравчиком он ко мне не лез и больное не сверлил, за что я был ему премного благодарен. Хотя полдня потом с опаской отвечал на его вопросы и комментарии: боялся и задуматься о своем будущем. Боялся и изнемогал от любопытства.

Так продолжалось еще несколько дней — друг за меня тревожился, а я сам себя кидал в крайности: то набирался смелости спросить, что Тайвин такого имел в виду, то злился на себя и окорачивал — зачем впустую сахар в этот кариес сыпать.

Тем временем, подходил конец обещанной недели, и я настолько заколебался с колебаниями собственных эмоциональных качелей, что решил покончить с проблемой простым и очевидным способом. Наберу себе команду, не мытьем, так нытьем, без меня все равно не справятся, выйду в поле — и все эти психологические глупости и плохие воспоминания водопадом новых впечатлений смоет, будет некогда в себе ковыряться.

Приблизительный портрет Седьмого я для себя составил, как и перечень самых очевидных опасностей, и дальше дело было за крошечным нюансом — пора было добыть сподручных и начинать практиковаться в общении с новым миром. Меня несколько пугало обилие жизни на этой планете, хотя и не в такой степени, как инсектоидная кремнийорганика Шестого или непонятный чужой эмпатический разум Седьмого, иногда касавшийся моего во сне. И я не без оснований подозревал, что в поле меня ждет увлекательное знакомство не только с животными и растениями, и вроде предвкушал встречу, но в то же время и опасался ее.

Всю неделю я не только эмоциональный фон себе расшатывал, но и проверял свои предположения, и в конце концов укрепился в понимании того, что Седьмой — мир эмпатии. Мне показалось, что способностью к этой альтернативной форме общения тут владели и облака, я уж молчал о том, что примитивная эмпатическая коммуникация была характерна и для растений, не говоря уже о животном мире. Сразу вспомнился рассказ великолепного Шекли про запах мысли, только ни звери, ни растения тут телепатами не были, и от некоторого подобия нормальной эволюции отказаться не пожелали, по крайней мере, на начальных ее этапах. Хотя и тут не все было так просто, как я понял из коротких обрывков объяснений Тайвина.

Короче, чем больше я узнавал Седьмой — тем больше влюблялся в него, окончательно и бесповоротно. И тем сильнее щекотало изнутри желание познакомиться с ним поближе, пусть я и остерегался его эмпатических объятий. Задачка, прямо скажем, не самая простая вырисовывалась!

Так что Алану, возникшему на пороге через час после завтрака в последний из отпущенных нам дней — хоть часы сверяй! — я обрадовался почти как манне небесной. Отдыхать в седьмые сутки от начала детального познания нового мира я не планировал совершенно.

— Вас-то мне и не хватало! — воодушевленно заявил я, завладевая вниманием экономиста. — Все утро только вас и жду!

Несколько обескураженный моим внезапным энтузиазмом, Алан потер шею под воротником и спросил:

— И что же вы хотели, Честер?

Я склонил голову вбок, демонстрируя ослепительную улыбку во все свои двадцать восемь за вычетом так доселе и не выросшей мудрости (клянусь, человек-скала нервно вздрогнул и спрятал правую руку подальше за спину! Запомнил, зараза), и кокетливо предложил:

— А давайте прогуляемся в поле! Только я, вы, если захотите, и ваши люди. Числом человека три-четыре, не больше. — И посмотрел на него самым светлым, честным и обворожительным взглядом в своем репертуаре, подключая в полную силу эмпатический канал воздействия.

Я словно сформировал вокруг себя сияющее теплом и блестками облако дружелюбия, тепла и жажды познания, обнимающее всякого, кто ко мне неосторожно приблизился.

Застигнутый врасплох Алан не смог сопротивляться:

— Да я, собственно, не против… Я, конечно, не пойду, но людей могу вам выделить в сопровождение.

— А я могу их сам отобрать? — несколько обнаглел я.

— А у вас особенные критерии имеются? — заинтересовался экономист.

— Да, — продолжая улыбаться и испускать флюиды обаяния, ответил я. — Человек должен быть физически и психологически подготовлен, морально и эмоционально устойчив, от природы любопытен и наблюдателен. И хорошо бы, если бы он умел учиться и выполнять мои указания. В рамках полевого выхода, конечно.

Видно было, что Алан подозревает какой-то подвох, но все, что я перечислил, было вполне логичным и обоснованным, и он, посомневавшись, сдался.

— Хорошо. Но под моим контролем.

— Ага, — чуть не подпрыгнул я. — Тогда я пошел тесты делать.

— Какие тесты? — тут же насторожился он.

— Как это, какие? Если физподготовку можно посмотреть в спортзале, то психологические качества — только в имитации условий дикой природы. Да вы не волнуйтесь, я вам все заранее покажу, — светя незамутненной улыбкой клинического имбецила уговаривал я.

Продолжая подозрительно на меня поглядывать, Алан коротко согласно кивнул и вышел. Про последний день и наши так называемые «долги» он так и не заикнулся. Тайвин, наблюдавший всю сцену, с любопытством меня рассматривал, будто перед ним не я, а диво дивное и чудо чудное.