Елена Янова – Закон Мерфи. Том 2 (страница 31)

Пока я пытался выспаться и привести в порядок мысли и физическое состояние, Тайвин много раз ходил вокруг да около, видимо, не решаясь меня разбудить. Пару раз даже наклонялся надо мной, и сквозь сон я всем телом чувствовал его обеспокоенность. Насколько мне удалось понять, мое кратковременное включение в реальность несколько его успокоило, а вот выключение обратно — не порадовало совершенно.

Наконец я не выдержал и распахнул глаза.

— Друже! Если ты будешь каждые пять минут заглядывать мне в… куда ты там заглядываешь, я не знаю, я не то, что озверею обратно, я тебя самого поспать уложу. Принудительно. Часов так на десять подряд.

Тайвин недовольно фыркнул.

— Я о тебе забочусь, дубина. Ты хоть на минуту представляешь, что с тобой произошло? Ты подвергся действию непонятно какого наркотика, обессмыслился, прыгал тут, как человек в норме не умеет, тебя активно ловили и могли даже убить и, собственно, почти убили! Ты в курсе, что в тебя всадили пять игл с парализантом⁈ Пять!

— Не кричи на ухо, — скривился я. — Ну пять, ну и что дальше.

— Послали же мне высшие силы непробиваемого сокамерника, — воздел очи горе ученый. — Нейропаралитические вещества такого сердечника игл могут убить человека при передозировке.

— Не убили же, — проворчал я и осторожно сел. Пара дополнительных часов сна, пусть и урывками, прояснили голову и немножко успокоили перенапряженное тело, и, хотя чувствовал я себя как после зачетного кросса с препятствиями, вполне был функционален. Стараясь отвлечь друга от собственной персоны, я перевел тему.

— Вспомнил. Ты действительно был прав, я довольно много времени провел в поле, пока меня вычислили.

Перебив кучу аппаратуры и химической посуды и рассыпав по полу реагенты и какие-то порошки, моя звериная часть захотела из душной лаборатории, где можно было после учиненных безобразий только всласть чихать, наружу, поближе к природе.

Пойманный за шкирку лаборант, глядя мне в глаза, упорно не понимал самого простого и максимально четкого эмоционального сигнала — выпусти. Выпусти, а то хуже будет.

Рыкнув от бессилия, я отпустил его восвояси и, пока сюда не сбежались еще подобные ему существа с предметами, сулящими боль, принюхался. Удивительный, манящий запах и привкус, сладкий и терпкий одновременно, щекотал ноздри и манил за первую слева рамку в стене.

От нее воняло потными ладонями и неприятным неприродным амбре, создающим металлический привкус на небе, и я, сориентировавшись, подтащил источник запаха к двери, понимая, что самому мне преграду пинком не вынести и когтями не отцарапать. Ткнутый мордой в проход человек трясущимися руками достал серебристую пластину на пахнущей металлом травинке.

Приложенная к мигающему месту на части стены, пластинка пиликнула, и проем открылся. Я этому не удивился, концепцию дверей я уже образно принял, а вот способ их открывать намотал на ус — найти человека, которым пахнет дверь, у него будет открывающая пластинка.

На этом моменте Тайвин меня прервал.

— Что, прям так? Проем, запах, травинка, пластинка?

— Да, — смущенно подтвердил я. — Ну что ты от меня хочешь, как воспринимал, так и описываю. Вот ты знаешь, что такое стул. И даже концепцию платоновского стула знаешь. И вообще в курсе, что стул — это может быть стул, а может быть кресло или табуретка. Или вообще пуфик какой-нибудь. А мне, который был не-я, пофигу было, что такое дверь, цепочка или код-ключ, мне, точнее, не совсем мне, нужно было свежего воздуха глотнуть.

— Да-а-а, — протянул Тайвин. — Как говорил один очень вежливый кролик, что значит «я»? «Я» бывают разные.

— Во-во, — подтвердил я, несколько удивляясь. — Стоп, ты что, советскую классику мультипликации смотрел? Ты в каком мегалополисе родился?

— Как в каком? Ты же знаешь, в Пятом, общегерманском. Там ваши мультики в охотку все дети смотрят. А ты не знал?

— Откуда бы мне. Это ты все обо всех знаешь, и близнецы.

Я немного пригорюнился, за неделю я успел здорово соскучиться по коллегам и подчиненным.

— Эй, не кисни, — пихнул меня локтем в ребра присевший на край кровати рядышком ученый. — Дальше рассказывай, интересно же.

— О чем бишь я. Точно. Открыли мне дверь…

… и я вынырнул во внутренний дворик, огороженный с трех сторон тяжелыми бетонными стенами строений, а с четвертой — высоченным забором с непонятными колючками вверху, от которых явственно пахло свежестью, как после грозы.

Дворик был полон невероятного оттенка травы — сиреневая, красновато-алая и даже насыщенно-сливового цвета, она полнотелыми стеблями кивала такому же ослепительно лиловому небу, глянув в которое я задохнулся от восторга, почувствовав, как кто-то спящий глубоко внутри меня ощутил то же самое. Хотелось одновременно взлететь как можно выше, вдохнуть как можно глубже и бежать куда глаза глядят, пока ноги не перестанут нести.

Но передо мной маячил забор. Около него были сложены штабелями какие-то ящики, и, недолго думая, я сообразил, что шанс преодолеть препятствие у меня есть только с их помощью. Взобравшись на самый верх самого высокого штабеля, я прыгнул и зацепился рукой за край преграды. И тут же был отброшен вниз непонятной мне силой.

Пока я приходил в себя, оглушенный падением, послышались звуки по ту сторону темной рамки прохода — погоня не оставляла надежды меня поймать. Судя по доносившимся отголоскам чувств, их переполнял злой азарт, такой знакомый и такой чуждый одновременно.

— Так. С забором и колючкой под напряжением я понял. Что ты не сообразил замкнуть контур или сложить ящики, чтобы было повыше, тоже понятно, не зверского ума это дело, — резюмировал Тайвин. — А с азартом не понял.

— Как бы тебе это объяснить… — задумался я. — Вот когда собака гоняет кошку — у нее азарт. Это охота, неважно, что будет, когда сам факт погони закончится. Может, сожрет, а может и отступится. Когда волк гонит зайца, у него тоже азарт и цель — догнать и съесть. А тут… я только сейчас понимаю, что цель погони — не факт погони и не сама цель, а самореализация. Человеку важно выделиться, отметить, что он самый-самый: самый быстрый, самый крутой, самый меткий, целого вот меня завалил. Для животного мира такое не свойственно, есть цель — есть ее выполнение, редко когда самцы или самки умениями меряются, и то оно будет биологически обусловлено, даже если у вида есть подобие социальной иерархии. Нет цели завалить самого мускулистого бизона, есть цель пожрать. Или доказать самке, что ты идеальный кандидат-осеменитель.

Тайвин помолчал, затем испытующе поглядел на меня.

— Допустим. А дальше?

…а дальше я схоронился за ящиками в дальний угол, и принялся наблюдать. Во дворике, суетясь, бегали, задорно подбадривая друг друга, люди в странной оболочке, пахнущей металлом, размахивающие предметами, несущими боль, а из глубины ящиков на меня уставились два любопытных, отливающих из темноты светло-сиреневым отблеском, глаза.

Я не вполне понимал, почему до сих пор не обнаружен, и внутренне готовился к тому, что ящики сейчас раскидают, и придется мне защищать свою жизнь. Но два глаза мигнули, и человеческое мельтешение подозрительно быстро стихло — кто-то указал другой ориентир моего возможного пребывания, и люди исчезли.

Я встал на четвереньки, и потянулся носом к обладателю глаз, предусмотрительно остановившись на том расстоянии, что он обозначил.

— Обозначил чем? — Тайвин, как всегда, интересовался такими подробностями, что мне были совершенно непонятны.

— Собой, — незамедлительно ответил я. И тут же озадачился. — В смысле, я почувствовал границы его пространства. Дальше было нельзя.

— Почему?

— Странный ты… Вот ты когда подходишь к незнакомому тебе человеку, ты же не хватаешь его за плечо или за руку, и не ведешь куда тебе надо. Сначала надо познакомиться, представиться, и то определенную степень физической близости не все могут себе позволить. Приближаться ближе комфортной дистанции, ручкаться, обниматься тем более. Как ты это понимаешь?

— Исходя из социального опыта, — незамедлительно отозвался друг. — Я тут думал о том, что ты мне раньше рассказывал, и теперь точно уверен: ты, судя по всему, эмпатией воспользовался.

— Чем-чем? — я уцепился за многообещающий термин. — Эмпатия — это вроде умение понимать чувства других… — тут я и осекся, понимая, сообразив, что именно об этом и думал перед тем, как Алан приставил мне к голове ствол. Так вот оно что, оказывается!

Тайвин, глядя на мое ошеломление и удовлетворенно поблескивая взглядом за очками, пояснил, судя по всему, воспользовавшись цитатой:

— Эмпатия — это умение осознанно воспринимать и правильно интерпретировать чувства других людей, отделяя их от того, что чувствуешь ты сам. Можно их и принимать близко к сердцу, тогда это будет уже сопереживание.

— А если я могу их не только понимать, но и имею возможность ими управлять? — спросил я.

Тайвин немедленно потребовал уточнить, и я рассказал ему о ситуации с Аланом и вывертами моего сознания.

К моему удивлению, ученый даже не особо разозлился.

— Как есть идиот. А если бы тебя пристрелили в итоге?

— Могли, — виновато согласился я. — Но понять, что ты потенциально можешь получить в собственное распоряжение целый новый орган чувств… ты бы отказался поэкспериментировать?

— Конечно нет! — возмутился ученый. И сразу вздохнул, то ли с завистью, то ли с облегчением. — Везет же тебе. Почти как утопленнику. Я и хотел бы оказаться на твоем месте, да вот что-то не тянет, честно говоря. А сейчас как, ты меня эмпатически чувствуешь?