Елена Янова – Доказательство Канта (страница 108)

В госпиталь от офиса на северный конец колонии лететь было недалеко, на предельной скорости так и вовсе пару десятков секунд. Но в колонии действовало разумное ограничение, нарушать которое значило подвергнуть опасности других водителей, и я, стиснув зубы, позволил себе только небольшое лихачество, километров на сто пятьдесят в час побыстрее. Все равно мне казалось, что эти две минуты протекают преступно медленно. А еще взлет и посадка, тоже трата времени.

Время, неумолимая сволочь, в отличие от бессердечной, но усмиренной человеком гравитации, работало против меня, отсчитывая секунды, пока в голове роились невысказанные вопросы и разрозненные мысли. Я и раньше сталкивался с предательством, ленью, подлостью, безответственными поступками — в конце концов, когда живешь на свете почти двадцать семь лет, начинаешь наивно полагать, что почти все повидал и перечувствовал.

Но последние события заставляли меня ощущать неприятную беспомощность, отсутствие стержня, на который я мог бы внутри себя опереться. Больше всего мне хотелось не решать проблему с влюбленной Макс, а чтобы меня пожалели, сказали, что все хорошо, подержали за руку. Да просто словами поддержали. Желательно чтобы это сделала она, и вот на этом месте в хорошо отлаженном до сего момента механизме моего мировосприятия что-то буксовало, проворачивалось и почти с ощутимым хрустом ломалось.

Звякнул смарт, я ответил Вику:

— Макс?

— Макс. — На оперативника было больно смотреть, он как будто чувствовал вину за ее внезапное предательство, за то, что мы с ученым попали в аварию, за то, что стал вестником разрушающих основы нашего маленького мира фактов. Я кивнул ему и отключился, некогда было давать указания, что и кому делать, не маленький, сам разберется.

Я все не мог сложить два и два. Откуда Макс получала эти злосчастные записки, кто их подкидывал ей, и ладно она их Тайвину подбрасывала, с этим пунктом как раз все понятно. Чем-то пригрозили, вероятно, мной и моей целостностью, скорее всего, и денег дали, чтоб смягчить пилюлю. Да и вряд ли она ощущала угрызения совести по поводу бумажек с текстами. Может, она их даже сортировала по степени вредоносности и подкидывала не все, кто знает.

Но почему ей пришло в голову испортить флаеры накануне длительного вылета? Она знать о том, что Тай сорвется с места и полетит на экватор, не могла. Хотя, учитывая содержание последней записки, могла предположить. А вот мне-то зачем? Но если она подумала и предположила, то, скорее всего, рассчитывала потом героически спасти. Получается, знала о засаде и о том, что Тайвина собираются похитить, а меня — пристрелить или бросить в кремнийорганических джунглях на попечение суккуб с химерами выживать? А если нет, то рано или поздно ребята полетели бы нас искать, и все равно правда бы наружу выплыла, на что она рассчитывала вообще?

И главное, грамотно-то как, из всех первопроходцев техническими специалистами по флаерам у нас были только она да еще Берц. Самые надежные, как мне казалось, мои правая и левая рука. Вот только правая бессовестно сломалась. Если Макс так просто взяла и предала нас, что же за буря у нее в душе должна была происходить? Я вспомнил, с каким выражением лица она ходила последний месяц, и мысленно выдал себе затрещину. Ведь думал же разобраться с причинами ее субдепрессивного состояния. Думал? Думал, дубина. Почему не разобрался?

Я фыркнул, сажая флаер на посадочную площадку на крыше госпиталя. Так я себе голову сломаю окончательно, проще у самой Макс спросить. Но сначала надо за ней подглядеть, раз такой случай представился. И я, активировав призму, побежал навстречу неизбежному, чувствуя, как за секунды расползается по всей броне и коже лица скользкая пленка. Бр-р-р, надо будет ученому сказать, чтобы как-то исправил эту штуку — холодно, неприятно и странно до жути. Ближе к палате Тайвина я остановился, перевел дух и принялся красться по коридору, стараясь не производить ни звука, чтобы не спугнуть Макс. У меня до сих пор плохо укладывались в голове два противоречащих друг другу факта: о влюбленности моего потенциального заместителя и о ее возможном предательстве.

Дверь в палату была приоткрыта, Макс в полной боевой выкладке, в полумраке стояла над кроватью Тайвина, держа в правой руке какую-то мелкую вещицу, невидимую для меня с этого ракурса, и с сожалением смотрела на ученого, и взгляд этот мне сильно не понравился. Отодвинувшись от двери, я тихонько зашел за угол и постарался, сняв призму, имитировать звук приближающихся шагов. Зайдя в палату, я увидел Макс, стоящую в вольной стойке, собранную, готовую к отчету.

— Привет, — стараясь как можно более естественно говорить, произнес я, но внутри что-то похолодело. — Что нового?

— Все так же, — отрапортовала Макс. — Тайвин в себя не приходил, никого не было, происшествий не было. — Ее рука подозрительно дернулась то ли к кармашку с правой стороны пояса экзокостюма, то ли к кобуре игломета, и я подумал о том, что если она захочет сейчас меня скрутить, ей это удастся с потрясающей легкостью. И она точно знала, как и я, что ей никто не давал указаний лететь в госпиталь.

— Макс, — со всей возможной искренностью и открытостью в голосе сказал я, и она подозрительно вскинулась. — Ты же понимаешь, что только один человек знал все о том, что у нас происходит, когда, куда и зачем мы можем полететь, доступ и к ученым, и к флаерам имел…

Макс явственно побледнела, но держала себя в руках.

— И кто же? — без выраженного интереса поинтересовалась она. Я пожал плечами и показал ей пустые ладони, демонстрируя, что не держу зла и не буду сопротивляться.

— Ты.

Макс чуть заметно выдохнула, сдвинула брови страдальческим изломом, насупилась и посмотрела на меня исподлобья.

— А как же Гайяна?

— Она не знает устройство флаера. А кто-то их очень профессионально испортил. Оба.

— Ей могли помочь, — до последнего держалась Макс, и я сменил тему.

— Что у тебя в правой руке? — Макс дернулась, как от удара, еще больше побледнела, хотя казалось, что дальше некуда, и достала из кармашка пояса небольшой автоинъектор с маслянистой тягучей молочного цвета жидкостью, опалесцирующей в свете фонарей с улицы.

— По назначению врача принесли, — вымученно улыбнулась она. — Я побоялась вкалывать, мало ли…

— Что это? — прервал я ее. Я прекрасно видел, что она часть информации недоговаривает, и холодок в груди медленно, но верно разрастался в полноценную ледяную пустыню.

— Это чтобы помочь ему заснуть. — Макс отчаянно смотрела на меня, словно умоляя не продолжать, но я не мог себе этого позволить.

— Вечным сном? — издевательски поинтересовался я. Макс вздрогнула.

— Нет, конечно, о чем ты. Просто глубокий, крепкий и здоровый сон… — она верила в то, что говорила, а я, всматриваясь в эмоции, пробегающие на ее лице, все яснее понимал — Гайяна не соврала мне практически ни в чем. Может, я даже сам себя чуточку обманул.

— Макс, — обманчиво мягко начал я. Ее словно током ударило: она прекрасно знала, что последует дальше, все-таки выучила меня как облупленного. — Ты вот как не умела обманывать, так нечего и начинать учиться. Рассказывай. — Вложив в голос как можно больше приказной интонации, я постарался просто не оставить ей выбора.

Макс замялась, опустила глаза, не зная, с чего начать, и в конце концов, осторожно подбирая слова, глухо заговорила.

— Они прислали мне первую голозапись и с ней первую записку и инструкцию, что надо сделать, вечером, два месяца назад. Где-то через месяц после того, как был тот выезд на экватор, на котором ты призму нашел. Сказали, что давно наблюдают за тобой, за ним, — она кивнула на Тайвина. — И за мной. Сказали, что я должна постараться убедить его уйти. В «Авангард» или вообще куда угодно, иначе не поздоровится. Ну и записки… я подумала, что никакого вреда не будет, там же ничего такого не было…

Я про призму сам узнал только минут десять назад. А Макс уже в курсе. Ясненько. Я молчал, Макс нервничала, но продолжала.

— Они, конечно, не представились, но я же не тупая. Показали ролик, там один из них подходит к твоему флаеру, машет рукой и уходит. Ты же понимаешь, тебя могли убрать в любой момент, могут и сейчас! — Макс все же допустила слабину, позволив проскользнуть истерическим ноткам, и я грустно подумал, что правда на вкус оказалась весьма специфическим продуктом, с горькой кислинкой. — Я… я не могла этого допустить. — Ее голос становился все тише, она начинала понимать, что сама загнала себя в ловушку, таинственным «им» даже делать почти ничего не пришлось — только талантливо сыграть на чувствах.

— Макс, мой флаер на Шестом только ленивая собака не знает, и так было с начала существования колонии. Хотели бы — давно уже меня на свете бы не было. И тебя никто не заставлял ломать Тайвину его флаер, а мне — мой, это было твое решение, разве я не прав? Так что это за препарат?

— Они обещали, что безопасно перехватят его на полпути. А тебе… тебе я сама поломала, вдруг ты за ним полетишь, я бы потом тебя вытащила, через пару часов. Ребят, сказали, «займут делами». Так и получилось, мы же как раз все по вызовам разъехались накануне… И я права оказалась, ты со мной на вызов должен был идти, а пошел с лаборантами разговаривать. Я и не волновалась, ты мог в колонии остаться, но и в поле спокойно бы продержался! А препарат… Обещали, что Тайвин просто будет работать как обычно, но не у нас, тебя не тронут, и будет как раньше. Это снотворное. Такое, чтоб перепутали с… — она не стала договаривать, но я понял задумку: если бы мы поверили, что Тайвин умер, спящим его бы скорее всего выкрали из морга или вообще из могилы.