Елена Ядренцева – Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады (страница 9)
– А, – сказал этот, – новое лицо, конечно. От…
И повёл в воздухе кистью – будто крышку откручивал. Ничего не ответил. Слалом на миг застыла, приоткрыла рот, нахмурилась – этот отвернул невидимую крышку до конца – и сказала:
– Да, да, конечно, так и думала, так и думала.
Карина вдруг разглядела: у гостя в ушах серёжки, по крайней мере, в одном-то ухе точно серьга-паутина – девочки за такую удавились бы. Да с каких пор…
– Знаете, – сказал гость, – пока мы тут сидели, я уже сам всё вспомнил. Найдите мне Карину Лапшевич и больше никого.
– Да она, знаете…
– Сходите, приведите. Да ну быстрее, право слово, что за нега.
И Слалом вышла чуть ли не строевым шагом – стремительно, будто шла разнимать очередную драку.
– Ну, – сказал гость, который как-то заморочил Слалом голову, – давайте уже, выбирайтесь из-за шторы. Да-да, я вам говорю, нос в веснушках.
Да как он смог увидеть её нос и какое ему дело до её веснушек?!
Глава 5
– Давайте, – повторил гость.
Нужно придумать ему дурацкое имя, какой-нибудь Евстафий Ромуальдович – у человека с глупым именем нет над тобой власти. Карина переступила с ноги на ногу.
– О, – сказал гость. – Прогресс.
Имя к нему не липло никак. Евстафий, повторила Карина про себя. Прокопий. Агафон. Архип. Герасим.
– Да давай же скорее, странное создание, – гость оглянулся на дверь, встал, шагнул к Карине. – Давай я выпущу тебя, пока она не пришла. Я никому не скажу. Что, лучше будет, если я уйду – она останется?
И правда что. В конце концов, если бы он хотел её сдать, он бы уже сдал. А если сейчас ускользнуть, то как Слалом потом докажет, ведь сама же…
– Вот так и уважай людские слабости, – сказал гость и отдёрнул штору сам – Карина и понять ничего не успела.
Показалось, что сейчас он её отхлещет по щекам. Евстафий-Агафон. Архип-Евлампий.
– Ну, ну, ну? Кыш отсюда, говорю! Вас что тут, обучают стоять сусликами?
– А у вас идиотская серёжка.
– Да ну что ты говоришь?
– А зачем вам нужна Карина Лапшевич?
– Карина Лапшевич? Да так, поговорить.
Он принялся ощупывать серьгу-паутину – не сползла ли, защёлкнут ли замочек, в порядке ли его нежное ухо. Может, он вечерами отмокал в ванне с пеной – Карина как-то видела журнал с картинками.
– Дура ваша Карина.
– Да? Серьёзно?
– Дура необучаемая.
– А ты с ней дружна? А может, ты тогда её, – он всё подкручивал серёжку, – приведёшь сюда? А то имя-то я считал, а внешность, знаешь ли…
– Да посмотрите, что о ней пишут, – Карина сунула ему ту самую докладную. Вот сейчас у него изменится лицо – у них на неуправляемости у всех меняется.
– О, – сказал гость, просмотрев текст. – Какая незадача. Вот эта-то бумажка нам и ни к чему.
Он правда сказал «бумажка»?
– Вот эту бумаженцию мы сейчас…
И прежде, чем Карина возмутилась, мол, кому бумаженция, а кому и отрезанный путь назад, гость щёлкнул пальцами – и докладная загорелась. Пепел оседал Слалом на стол – на ведомости, на баранки, на журналы в синих обложках, на карандашницу в виде деревянной кружки, на чёрный футляр для очков. Гость держал лист за самый угол, и пламя задевало его пальцы.
– Да вы больной?
– А что?
– Да что вы делаете?!
– Да ну, – сказал гость. – Скучная бумажка, поменьше бы таких. Так где Карина?
– Вообще-то, – ответила Карина как могла спокойно, запустив руку в карман юбки и обнаружив там только баранку, потому что свой перочинный ножик недавно проспорила, – вообще-то, это я и есть.
Сжала баранку в кулаке, но та не ломалась – больно уж была сырая.
– Фу, – сказал гость. – Ну вы ещё её оближите, выплюньте, пережуйте, я не знаю.
– Вы видите сквозь ткань?
– Воспитанный человек бы не заметил.
– Вы кто вообще?
– Кем был, тем уж не стану вновь, – проговорил он и дунул на загаженный пеплом стол – пепел исчез. – Но всё это лирика, а нам с вами пора.
– С чего это я должна с вами идти? – Потом найдут ещё изорванное платье в каких-нибудь кустах, и до свидания. – Куда идти?
– А вам не всё ли равно?
– А вам было бы всё равно?
– Вот же упрямая… – Он будто хотел выругаться, но сдержался. – Пятно на репутации. Луг ста цветов тебе о чём-то говорит? Замок Ференца Рьяного? Русалочьи броды?
– Вы двинутый, да?
Вообще-то байки о той стороне всегда ходили. Зеркала, говорили, прошлый век, но вот если явиться на заправку в полночь… Они даже выбирались как-то с девочками – на спор, через окно, пригнувшись, мимо проходной, в сырую ночь; асфальт всё отдавал тепло, и ступням было хорошо и без ботинок. На саму заправку, правда, не зашли – так, послонялись вокруг, посмотрели в окна, сами – как чьи-то тени или незваные гости. Ну, дождались полуночи. Украли пиво. Но одно дело – на спор куда-то там побегать, а другое…
Дверная ручка вновь зашевелилась.
– Видите? Пора.
Он повернул свою невидимую крышку против часовой стрелки – ручка на время замерла и снова дёрнулась. Ещё, ещё, ещё.
– Нет, ну пойдёмте же, – сказал гость. – Они сейчас её сломают.
– Да куда пойдём?
– Я не пойму, вы, что ли, той серой каши жаждете, неуправляемая?
Ручка всё дёргалась. Незапертая дверь пока держалась.
– Так, – сказал гость, – в шкаф или под стол?
– Вы что, там были?
– Под столом?
– Нет, там, где каша.
– Да мне за шкирку, что ли, вас тащить, дитя иронии? – Он распахнул шкаф, посмотрел на банку с кофе, на мытые чашки на расстеленном полотенце, подвигал рукой – будто зеркало тряпкой протирал. – Я вас себе хочу забрать, слышите, нет? Как на празднике и происходит. Ну? Здесь лучше, что ли?
Ручка дёрнулась снова, и дверь задрожала, как будто бы снаружи кто-то её сверлил.
– Мало времени, – сказал гость, и внутри шкафа заклубилась темнота. – Идём же, смотри, я открыл проход. Отдельная комната. Пудинги на завтрак. Одежда – какую захочешь: хоть в клетку, хоть в полосочку, хоть без всего.