Елена Ядренцева – Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады (страница 22)

– Да я уж вижу, что тут намертво… Ну всё, всё.

В горле першило. Карина спрыгнула с парты и отшатнулась:

– Это что? Это что было?

– Ты опять говоришь нам гадости, – сказал Гюрза. – Но на самом-то деле это заклинание. Такая чёрная дрянь налипла на язык, точнее, налепили. Так бывает.

С чего Гюрза вдруг стал такой предупредительный? Он аккуратно вынул её руку из своей, соскользнул с парты.

– Я не могу его убрать, – сказал Ференц, – ни уговорами, ни силой, вы подумайте.

Гюрза поморщился:

– Говорю же – высшая тяжесть. Но откуда тут…

– А знаете, что это значит?

– Ой, отец, только не говори, что…

– Это значит, – сказал Ференц, не обращая на Гюрзу внимания ровно никакого, – это значит, Карина, что тебе нужно найти путь самой. Разведать самой. Про то, что ты хотела узнать. И снять заклятие. Если вот эта дрянь – сюжетный ход, то способ точно должен быть. Просто помни, что напрямую спрашивать нельзя.

И она так и будет ходить с этой дрянью в глотке?..

– Библиотека вся твоя. Мы все твои. Есть разные способы получить ответы, Гюрза расскажет. Просто вмешаться напрямую мы не можем.

– Да мы, наверное, просто не должны были понять, что с ней что-то не так, – фыркнул Гюрза, – по мнению игры. Невысоко же она нас ставит.

– Гюрза, потише.

– Ну не молния же меня поразит…

– Молния не молния…

Доска обрушилась со стены стремительно – сперва повисла на правом верхнем углу, потом качнулась и с грохотом упала на пол, подняв клубы меловой пыли и сушёных лепестков.

– Угу, – сказал Ференц как-то очень спокойно. – Вот именно. А если б потолок?

Он покачал головой и вышел первым, не попрощавшись и не объяснив; Гюрза цокнул языком и принялся крепить доску обратно.

Глава 13

К кому пойти? У кого всё это выяснить? Семён должен знать что-то, недаром он появился ночью, но вдруг он пострадал ещё сильнее? Вдруг у него такая же штука – да к чему она может быть прицеплена, раз он бесплотный? Вдруг, вдруг…

Ужасно захотелось заорать – во весь голос, не слово никакое, а просто кричать, так, чтобы птицы на лугу услышали и грохнулись; раз уж теперь она не может говорить, о чём захочет, раз уж теперь…

– Да не бесись, – сказал Гюрза, кое-как пристраивая доску. – Тебе нельзя высказывать претензии и спрашивать что-то о чём-то конкретном, да и всё, ну?

Это, может, вам нормально, когда у вас во рту какая-то дрянь. Вам нормально, когда у вас тут доски падают. Она открыла рот, закрыла рот и сделала вид, будто плюёт на пол.

– О, – сказал Гюрза, – что я вижу. Мы перешли на язык жестов?

Потом, конечно, она выучит наизусть: вот это у него попытка подбодрить, вот это злость, а это, так и быть, насмешка; но в первые дни она путала, и путала нещадно – он издевается или нет? Смеётся или нет? Пора уже бить его – куда получится, хоть в челюсть, хоть в живот – или надо подождать?

Конечно, был ещё удар коленом по кое-чему, но это Антона можно было так бить, а этого – нельзя. Зато, наверное, его можно было укусить. Укусить – равнозначно окунуть с размаху в сон? Наверное, да.

– Пойдём, – сказал Гюрза, сдаваясь и аккуратно ставя доску на пол и прислоняя к стене. – Тебе так и так нужно в библиотеку. Все поиски начинаются с библиотеки, если она есть, а у нас – есть. Там, правда, всё пока газетами застелено.

– У вас тут есть газеты?

– Это ваши.

– А почему мне туда нужно так и так?

– А потому что, когда ты пыталась достать то Семёново стекло, весь замок трясся.

– И что?

– А то, что отчего попало замки не трясутся. Если отец надумал тебя взять, значит, должны быть у тебя какие-то способности. Может, с камнем говоришь. Он всё равно поручил бы мне проверить.

То есть обычные вопросы она может задавать. Обычные – да. Выходит, нельзя спрашивать только о той ночи, или, может…

У Гюрзы рукава теперь были выпачканы мелом. Он шагал рядом – не впереди даже.

– Почему ты со мной?

Нет, в этом замке все, конечно, крышей едут. Что она только что спросила и зачем?

Гюрза дёрнул плечом. О да, потом она всё это выучит: замолк – не спрашивай. Но в тот раз она плохо понимала, что к чему, поэтому спросила снова:

– В смысле, зачем мне помогаешь? Просто так, от скуки?

Гюрза замер – так резко, что Карине пришлось хвататься за его же плечо, чтобы тоже остановиться. Гюрза стряхнул её руку.

– Ну неужели трудно как-нибудь запомнить, о чём ты можешь спрашивать, о чём не можешь! Ты сейчас только что опять…

– Что опять, что? Что я опять сказала? Что ты слышишь?

– Перестань, – сказал Гюрза так ровно, так спокойно, что Карина сделала от него шаг и ещё шаг. – Я не знаю, что ты там говоришь на самом деле, но перестань уже говорить о моей матери. И о том, где я рос, тоже!

– А где ты рос, если не здесь?

– Где… ты бы точно там не выдержала.

Ну вот спасибо. Может быть, ты у нас тоже не выдержал бы. Карина попыталась представить Гюрзу в интернате: как он дежурит по столовой в громадном и местами прожжённом фартуке, наверняка же рано или поздно Гюрзе бы выпало его носить – они надевали все по очереди, и было несколько нормальных и вот этот. А ещё бы Гюрзе там волосы отрезали.

– У тебя глаза сделались как у этих, с вечным сном. Знаешь, когда принцесса засыпает.

– В жизни не видела принцесс.

– Это заметно.

В библиотеке книг было столько, что из них можно было бы построить дом. Два дома, и ещё на сарай осталось бы. Чёрные обложки и тёмно-синие, дряблая жёлтая бумага и новая, белая, – и всё лежало стопками на столах, полу, полках, подоконниках… Стеллажи, почему-то на колёсиках, стояли то кое-как, то три подряд, то вдруг пустота, то целый ряд от двери до окон. Некоторые полки – Гюрза не соврал – были и впрямь оклеены газетами. И подоконники. И пол, а вот стопки книг на нём – почему-то нет. Карина по привычке сунулась почитать: в интернате газет не разрешали, и новостной канал не подключался, даже когда работал телевизор.

«уволена»

«новая программа»

«уровень освещё…»

«разработан новый…»

– Это всё старые, – сказал Гюрза, – отец приносит с той стороны. Интересуется, что там у вас. Зачем ты их читаешь?

– А что мне читать?

И конечно, тут и там газеты были заляпаны белой краской. Пахло ею же. На подоконниках ещё стояли вялые цветы с мясистыми листьями, и на этих листьях краска была тоже.

– Зачем вы красите всё в белый, если замок тёмный?

– А истинная тьма, – Гюрза улыбнулся и сделался вдруг очень похожим на отца, – истинная тьма – она в душе! Ну и белый цвет удобней, честно говоря. И потом можно расписать стены птицами и цветами.

Птицы и цветы… Вот этот, ночной, тоже так говорил.

– Ну, или лодками, – продолжил Гюрза, не заметив даже, что Карина замерла, – или мышами, чтобы танцевали. Кто во что горазд. Ещё один тут любит изображать розовые заросли.

– Так-так-так-так-так.

До сей поры Карина твёрдо знала, что цоканье копыт нельзя не услышать. Даже на каблуках не подойдёшь бесшумно, а уж на лошадиных или бычьих, да по газетам, чтобы не шуршали… Но этот на своих копытах подобрался тихо-тихо – возможно, потому, что носил тапки. Специальные круглые тапки для копыт – с завязочками, чтобы не спадали. Голова у него была большая, бычья, как будто бы надетая сверху на человеческое тело для спектакля. Голова – бычья, да. Глаза – жёлтые-жёлтые, такого густого цвета, что Карине вдруг захотелось руку туда погрузить.